At eleven years old, after his mother had kissed the top of his head for the last time, his father had patted him on the shoulder, and his brother had hugged him, and Sirius had stepped onto the Hogwarts Express, he finally became an adult.
But before that - before he met the messy-haired boy with glasses, before he got a red tie instead of a green one, before he first became friends with a half-blood - he remembered a different version of his mother. Although, of course, that image was now starting to fade, piece by piece.
Walburga had soft hands. That was the first thing Sirius remembered from his childhood. She also always smelled of tobacco and some kind of woody perfume.
Walburga wore cherry-red lipstick even at home. Every time she kissed her son, it left marks on his pale skin, but Sirius never wiped them off himself. Those red smudges on his forehead, cheeks, and the tip of his nose were his constant companions.
Unlike Orion, who sometimes spoiled his son but still insisted on being called strictly "father," Walburga remained in his memory as "mami," "mère," but most often - simply and tenderly, "mummy."
Every evening, she came into his room carrying a tray with warm milk and biscuits. She did it herself. She also read him fairy tales herself. Sometimes Sirius deliberately kept his eyes open as long as he could, because until he fell asleep, Walburga never left his bedroom and kept stroking his hair.
After he came home for the first holidays, something had changed drastically. Sirius himself began to pull away from her hugs, to avoid her, to stay silent in her presence. She went from being simply "mum" to just "mother." That was when Walburga herself changed too. The constant pampering disappeared. The first time she heard that Sirius was hanging around with half-bloods, she started lecturing him about how wrong it was. When her son told her he didn't think it was bad at all, she nearly fainted. That was when it all began.
They shouted. Both of them. Loudly, for a long time, hurling all sorts of words at each other. Walburga called him a "disgrace to the family" a million times, but she never said anything even remotely resembling regret that he had been born.
When Sirius started dressing, in her words, "like a tramp," she only made sharp remarks, straightening his jacket while he tried hard to push her hands away. When Sirius suddenly decided that he absolutely had to cover every wall in his room with posters of Muggle singers and half-naked women, Walburga only clicked her tongue loudly, rolled her eyes, and sighed heavily. But not a single poster ever ended up torn on the floor.
She kept telling him he was an idiot, that she had raised him better. She tried to hammer the "truth" into his head, but Sirius wouldn't listen. In the end, he got tired of hearing the same thing over and over, so he simply packed his things. That same evening, his name was burned off the family tree, though he wouldn't find out about that until later.
For the entire time he lived away from home, he never regretted a single thing.
Then came the thirty-first of October, nineteen eighty-one.
Then he ended up in Azkaban.
At first, he couldn't think of anything except the death of James and Lily. Every time he closed his eyes, images of his friends appeared before him. Already dead. Then that was replaced by endless sorrow. Thoughts of everyone: of Remus, of Marlene, of Mary, of how good they had all been together.
Then that was replaced by horror. Real horror, because only after he had cried out everything he had, did Sirius realize just how terrible his situation really was.
And then, that image - the one that had held on for so many years at the very edge of his memory - began to finally fade away. Piece by piece.
She knew. She knew he was there. But she didn't get him out, even though she could have. She could have done it, even after everything.
The more Sirius thought about her, the stronger the hatred inside him grew.
After a couple of months, the image of that woman - the one who had lovingly called him "her miracle," who had hugged him and sat by his bed every evening - disappeared completely.
translation into russian::
В одиннадцать лет, после того, как мать в последний раз целовала его в макушку, отец потрепал по плечу, а брат обнял, и Сириус зашёл в Хогвартс-экспресс, он окончательно стал взрослым.
Но до этого, до того как он встретил лохматого парнишку в очках, до того, как получил красный галстук вместо зелёного, до того, как впервые подружился с полукровкой, он помнил другой образ матери. Хотя, конечно, сейчас эта картина начинала кусочек за кусочком размываться.
У Вальбурги были мягкие руки. Это первое, что Сириус запомнил из детства. А ещё от неё всегда пахло табаком и какими-то духами с древесным запахом.
Вальбурга ходила с накрашенными помадой вишнёвого цвета губами даже дома. Каждый раз, когда она целовала сына, на бледной коже оставались следы, но Сириус никогда не стирал их самостоятельно. Красные разводы на лбу, щеках, кончике носа были его постоянными спутниками.
В отличие от Ориона, который, пусть иногда и баловал сына, но всё равно просил называть его строго - "отец", Вальбурга была в его памяти "mami", "mère", но чаще всего - просто ласково "мамочка".
Она каждый вечер заходила к нему в комнату с подносом, на котором были горячее молоко и печенье. Делала это сама. Сама же читала ему сказки. Иногда Сириус специально держал глаза открытыми как можно дольше, потому что до тех пор, пока он не заснет, Вальбурга никогда не выходила из его спальни и продолжала гладить его по волосам.
После того, как он первый раз вернулся на каникулы домой, что-то сильно изменилось. Сириус сам стал уходить от её объятий, сторониться, молчать в её присутствии. Она стала сначала просто "мама", а потом и вовсе "мать". Тогда изменилась и сама Вальбурга. Постоянные лелеяния исчезли. Услышав впервые о том, что Сириус водится с полукровными, она стала читать ему нотации о том, как это дурно. Услышав от сына, что он не считает, что это плохо, она чуть не упала в обморок. Тогда и началось всё это.
Они кричали. Оба. Громко, долго, сыпали друг друга самыми разными словами. Вальбурга миллион раз назвала его "позором рода", но ни разу не сказала что-то даже отдаленно напоминающие выражение сожаления за его рождение.
Когда Сириус начал ходить, по её словам, "как оборванец", она только делала колкие замечания, поправляла его куртку, пока он старательно отпихивал её руки. Когда Сириус внезапно решил, что ему просто необходимо увесить все стены в комнате плакатами с маггловскими певцами и полуголыми женщинами, Вальбурга только громко цокнула языком, закатила глаза и тяжело вздохнула. Но ни один лист так и не упал на пол в разорванном состоянии.
Она продолжала говорить с ним о том, что он идиот, и что она воспитывала его иначе. Пыталась вбить ему в голову "истину", но Сириус не слушал. В конце концов, ему надоело слушать одно и то же и он просто собрал вещи. В тот же вечер его имя на семейном древе оказалось выжжено, хоть и узнает он об этом позже.
За всё время, что он прожил вне дома, он ни разу не пожалел ни о чём.
А потом наступило тридцать первое октября тысяча девятьсот восемьдесят первого года.
А потом он оказался в Азкабане.
В первое время он не мог думать ни о чём другом, кроме смерти Джеймса и Лили. Стоило закрыть глаза, и перед ним вставали образы друзей. Уже мёртвых. Потом всё это сменилось вечной тоской. Мыслями обо всех: о Ремусе, о Марлен, о Мэри, о том, как им всем было хорошо.
Потом это сменилось ужасом. Настоящим ужасом, ибо только когда он выплакал всё, что было, Сириус понял, в каком дерьмовом положении находится на самом деле.
Тогда этот образ, который где-то на самом краю памяти столько лет держался, стал окончательно исцезать. Кусок за куском.
Она знала. Знала, что он тут. Но не стала его вытаскивать, хотя могла бы. Могла бы сделать это, даже после всего.
Чем больше Сириус о ней думал, тем сильнее становилась ненависть внутри него.
Через пару месяцев образ той женщины, ласково зовущей его "своим чудом", обнимающей и сидящей вечерами рядом с его кроватью, исчез окончательно.
