Zvtii

Пузырь Глинды опускается на землю. Толпа приветствует ее, словно она герой, словно она заслуживает хоть каких-то почестей. У нее, самой несчастной за ее жизнь, для них хорошие новости.

***

В первый раз, когда Галинда видит Эльфабу, ей в глаза бросается явное несоответствие. Какой ребенок выберет родиться зеленым, когда все остальные рождаются нормального, человеческого цвета? Только зверь, только монстр. Так думает Галинда. Встряхивает своими золотистыми волосами, будто их светлая сила — это такой оберег от нечисти, и уходит, вся в белом.

***

Они вдвоем стоят посреди комнаты Галинды. Да-да. Комнаты Г-А-Л-И-Н-Д-Ы. Галинда негодует, Галинда сердится, Галинда плачется подругам, но в каком-то роде смиряется. Она решает относиться к Эльфабе, как к эдакому современному комнатному растению. Не требует полива, самостоятельно питается книгами и вбирает в себя всю отрицательную энергетику не только комнаты, но и всего университета. Только вдумайтесь: целого университета!

Галинда скармливает эту шутку своим новоприобретенным подругам, и ей в руки, словно блестящие новенькие монеты, сыпятся социальные баллы.

Она переплавит их золото в желтые кирпичи и построит Дорогу в свое светлое, светлое будущее.

***

Чтобы кожа была здорового цвета, нужно пить много воды и иметь хороший сон. Галинда откладывает выполнение домашнего задания на завтра, чтобы лечь пораньше. Но она никак не может уснуть, переворачивается с одного бока на другой. Сердце трепещет в восторге от хорошо выполненного плана: она думает о Фиеро. Что бы ей сделать дальше — она думает — какой наряд лучше подойдет к завтрашнему дню?

Она переворачивается в очередной раз и находит свои глаза открытыми. Их теперь уже осознанный взгляд останавливается на Эльфабе, угловатой тенью вжавшейся в стену...

https://ficbook.net/readfic/12732068/32729820

Леди и ее собачка идут в твою сторону. Между ними не протянут поводок, но все равно, проходя между ними, ты будто пересекаешь какую-то невидимую связующую нить. Может, это любовь. Может, ты так чувствительна к ней, потому что тебе ее не хватает.

Позади раздается голос леди с собачкой:

— Домой, домой!..

Ты киваешь, соглашаясь, и идешь.

Мама так радовалась.

Я хотела сказать ей что это не я его купила специально думая о ней но минут пять не могла и мы просто говорили. Я боялась вероятно что она страшно расстроится и... я на продумывала особо что будет дальше но была уверена что мир разрушится.

В конце концов она пришла в комнату и я сказала не особенно заостряя на этом внимание: «Это мне подруга дала».

И мама... обрадовалась.

Она сказала: «Так это она дала тебе?».

Она сказала: «Значит ты не стала сама это есть как всегда и решила отдать мне?».

Оказалось что мама знала меня даже лучше меня самой.

Это правда что я не хотела Киндер прямо сейчас но не увидь я маму я бы съела его из желания просто что то пожевать или отложила бы на потом которое наступит через пару часов.

Но она его съела и сказала: «Я могу это есть. Это достаточно мягко». Она делает себе зубы и пока не может есть жесткую пищу. А может никогда не сможет.

И я поняла: этим я смогу ее угостить. Этим я смогу ее порадовать.

Я хочу чтобы она улыбалась.

Мама не поднимает головы, не откладывает свои рисовальные принадлежности, которым еще только предстоит вылиться на десятки и десятки бесполезных мандалов, день за днем пожирающих ее жизнь.

Но дело не в том, что ты хочешь, чтобы тебя услышали — не сегодня, по крайней мере. Дело в том, что ты хочешь что-то кому-то сказать. Возможно, самим этим стенам.

— Оно проклято проклятием вечной неудачи, — говоришь ты, глядя в окно — туда, за пределы это унылого места с чахоточным светом.

Желто-оранжевое, как закат, здание кажется ярче из-за нависших над районом туч. Оно будто кричит: обрати на меня внимание! Оно будто кричит.

Ты ходишь по квартире, чувствуя, как туман обволакивает твой мозг отвратительными миазмами, пытаясь склонить тебя упасть на кровать и начать разлагаться в бесконечном цикле дня и ночи. День за днем умирать, ничего не делая, изредка выбираясь в жизнь, чтобы потом это пространство квартиры казалось еще удушливее и невыносимее.

Ты выходишь на улицу, наступая в лужи, пока кроссовки не превратятся жидкость, сохраняющую форму вокруг твоих ног только потому, что ты все еще веришь, что это обувь; а потом возвращаешься домой, заходишь на кухню.

— Это место. Оно меня угнетает, — говоришь ты.

Мама все еще там. Мираж, манящий тебя к себе в пустыне, обещая то, что ты как жеждешь, но никогда не получишь; никогда.

— Оно проклято. Это место, мам. Оно проклято.

Разумеется, дело не в этом. Оно не проклято. Ты не веришь в проклятия. Но это лучше всего отражает суть: это место стало свидетелем стольких неудач, что, приходя сюда, ты подсознательно готовишься к тому, что и в этот раз ничего не выйдет.

Но ты день за днем выходишь на улицу. И день за днем возвращаешься домой. Ты учишься побеждать за пределами мест, которые знали тебя проигравшей, и приносишь домой итоги всего, что никогда не получалось здесь.

Ты приносишь осенний ветер, запах листвы, дождевую воду. Ты приносишь улыбки, радостный трепет, холод и горизонты новых возможностей. Ты говоришь этому месту: на! Забирай! Забери это все и подавись!

И постепенно дымка рассеивается.

Ты расчищаешь полки, разбираешь воспоминания. У всего появляются свои места. Вместо плесени и грязи заводится цвет. Призрачные останки мертвых цветов выветриваются через открытый балкон.

В коробке спит кошка, на кровати – мама. Поглощая недостающие отрывки сна, отобранные у нее подработкой и ответственностью.

Ты дышишь свежим воздухом, лежа на холодном полу, и в душе у тебя спокойно, спокойно.

Там где раньше было спасение: в пути через вечер, в моей квартире — там теперь меня поджидают демоны, от которых я когда то туда бежала.

Мне нужно к людям.

Дышать.

Среди людей.

Слушать детский смех нюхать страницы книг жить под искусственным светом чужих помещений превратившихся в новый дом.

— И года не прошло, — высказалась Лола из-за укреплений скрещенных на груди рук.

— А ты знала, что капли дождя растягивают временной континуум и из-за этого кажется, что времени прошло больше, чем на самом деле?

Джейт отряхивала дождевик, прогоняющими движениями указуя каплям путь обратно в лоно воды и грустно бредущих на работу людей.

Она улыбалась, так что казалось, будто нас посетило солнце. Она всегда улыбалась, разговаривая с Лолой, чего никто из нашей компании тогда понять не мог. Четыре года разницы между нами растянулись на сто лет жизненного опыта, лишений и возвращения к надежде.

Я стоял и потерянно жевал жвачку, еще не зная ни одного слова, которое можно было бы добавить.

Рядом разговаривали Лола и Джейт. Рядом разговаривали порядок и хаос.

— Признайся, ты просто завидуешь, что у меня есть шляпка-зонтик, а у тебя нет, — дразнила Джейт, но по-доброму.

Тогда в её глазах мелькнуло что-то, что я только позже смог расшифровать как грусть, когда много лет спустя Джейт дала мне подсказку. В тот момент она хотела сказать: «Завидуешь, что у меня есть что-то, что меня защитит, а у тебя нет».

Она отвела взгляд. Лола продолжала ее отчитывать.

— А почему ты не будешь выходить на десять минут раньше, чтобы не опаздывать?

— Это... — Джейк на мгновение растерялся, но только на мгновение. Затем он сложил руки на груди и заявил: — Слушай, я занятой человек. У меня свои важные дела, сечешь? У меня все по минутам расписано нах, и это опоздание тоже учтено.

— Верно. У меня тоже есть свои причины, Джейк.

Джейк свел свои высокоактивные брови и глазами обшарил Люмэра, заглянул в каждый карман. Люмэр не мешал ему: вдруг действительно что найдёт.

— Слышь. А у тебя че это... телефона нет что ли? — в его словах звучала значительная мера презрения к неразумным взрослым с их тягой ко вселенской скуке: работе, политике и добровольной уборке; но Люмэр мог различить в его лице и тщательно замаскированное сочувствие. Он улыбнулся этой мысли, как будто улыбнулся в ответ на слова Джейка. Эту-то силу он в мальчишке и искал. — Если нет, я это, я тебе подгоню.

— У меня есть телефон, Джейк, — по-доброму глядя на него, ответил Люмэр.