we need to talk about Steph

дай мне помочь тебе. вокруг взрываются города и, погибнув, восстают из пепла цивилизации, пылают войны, проходят эпохи, впервые кричат новорожденные младенцы и хрипят в предсмертной агонии живые мертвецы — мне все это, право, индифферентно. мне лишь бы сидеть на зябком апрельском ветру и целовать твои разбитые костяшки. дай мне спасти тебя. все окружающие называют меня дурой. я, в общем то, считаю себя хуже. дай мне схватить тебя за ворот в последнюю секунду, как это бывает в кино. (потому что если держать за руки, кожа слезает как с ошпаренного помидора) если это называют аморальщиной, то меня все устраивает. я возведу иконостас из твоих улыбок и сверкающих глаз и буду падать на колени по расписанию утром и вечером каждый ебаный день этой ебаной вечности. (меня все устраивает) скажи мне, что делать. потому что я правда не знаю. это похоже на ожидание электрички на перроне под заносами, где электричка не едет и не едет, а ты куришь и куришь, и пальцы сначала краснеют, а потом отливают в фиолетовый. пятничным вечером ты спишь в постели с другой. (мне все еще н а п л е в а т ь) дай мне пом .

она закатила глаза, тогда я закатил глаза тоже и сказал: «хэй смотри, я могу закатывать глаза сильнее и вообще я только что видел бога — он передавал привет»

мертвый младенец в животе начинает гнить, и я чувствую привкус этой гнили в вязкой слюне во рту, которой почти не осталось из-за водки и того, что я блюю после каждого стакана воды. шизополис окутывает все белоснежным саваном, пока я по стенкам из черной липкой глины пытаюсь вылезти наверх из своего очередного сна. но просыпаюсь опять в нем же. раз, и два, и три. четыре. глаза слипаются, но я заставляю себя увидеть обслюнявленную подушку в слезах будто в сперме моих эмоций, которых, думалось, уже не осталось. (как бы не так) как бы не так. на морозе курится плохо, но я заставляю себя дойти до балкона, выкинуть свое тело на него и не смотреть в зеркала по дороге. ветер булавками вспарывает лицо, пока я курю сигарету будто трубку мира со своей головой, и над лесом напротив нависает громадина тучи, фиолетовая на синем лоскуте ночного неба. без звезд. мое тело рыхлое, руки костлявые, борозды под глазами становятся четче, будто во время сна по ним ездят тракторы. я перестаю прятаться от зеркала, пока трясущимися руками наливаю в стопку очередную порцию «живой воды» (так гласит надпись на крышке, следовательно, это правда, а аксиомы не подлежат доказательствам или опровержениям) распятие над моей кроватью смотрит мне в спину - я вижу это в отражении и выгибаю средний палец (ему или себе или обоим сразу) не дотянув до очередного юбилея пару годиков самый лучший возраст, чтобы методично слетать с катушек в мягкую приветливую бездну. мертвый гниющий младенец плачет.

знаешь, я думаю, что лет через десять мы будем сидеть у тебя дома и пить бургунское. возможно, у тебя будет очаровательная жена и не менее очаровательные дети. или невеста. или просто девушка. да не важно, на самом то деле. (важно, что будет) и вот тогда я наконец наберусь сил сказать, мол, помнишь нас таких молодых, пьяных, призрачных? так вот, я любила тебя в свои молодые пьяные двадцать. а ты улыбнешься той самой своей улыбкой и скажешь очередную глупость. и на минуту ты покажешься мне тем самым, тем самым двадцатилетним пьяным балбесом, светлым и потрясающе родным, а потом я вдруг замечу мимические морщины вокруг четко очерченного рта и седой волос в челке, и мираж рассеется, оседая прахом на моих ключицах, обдирая их, как обои в хрущевке. - правда? - спросишь ты. - правда, - отвечу я. и ты удивишься. и, выдержав целую траурную паузу, скажешь: - за это стоит выпить. и я звякну своим бокалом о твой.

я стою перед зеркалом в собственной спальне и смотрю в отражение. комната за моей спиной кажется слишком большой для меня одного и от ее стерильной чистоты хочется спрятаться. светильник бьет прямо в лицо, выделяя борозды мешков под моими глазами, и сухие, секущиеся волосы, сваленные в ком на левой стороне черепа — на правой блестит в свете ламп залысина. мои губы подобны губам маленького ребенка в своей худшей интерпретации: хлопья мертвой кожи отходят от мяса, сквозь немногочисленные трещины проступает кровь. кровь красная, как кетчуп, лицо белое, как саван, шея смуглее на пару тонов и из-за этого кажется, что оно отмирает. впрочем, может так и есть. я не знаю. я уже давно ничего не знаю. мое существование замкнулось на этой стерильной комнате и зеркале, где каждый день я пытаюсь разглядеть что-то новое. мне кажется, я уже изучил каждую кость, каждый шрам, каждый синяк и каждую царапину, но перестать подходить к этой поверхности не получается. у меня вообще мало что получается. я с трудом опускаюсь на пол, поджимая под себя ноги, и смотрю на свои предплечья, руки, запястья. они — физические освидетельствования моего существования и по ним, как по карте, можно прочесть всю мою судьбу. они худые и на них не осталось живого места. рубцы напоминают толстых червей, ползающих под моей кожей, а ожоги — фурункулы бубонной чумы. какие-то из них свежие, надувшиеся, с желтоватой зловонной жидкостью, которая выплескивается сразу же, если слегка надавить ногтем, какие-то старые и огрубевшие, их расчерчивает мелкая сетка сосудов. я лопаю один из них и долго наблюдаю за тем, как он скукоживается, как из этого пузырька дерьма показывается наружу желтая мутная капля. в стерильной комнате начинает пасти и мне приходится открыть окно. я гнию заживо и ничего не хочу с этим делать.

я засыпаю под колыбельные брайана молко

увидев нас вместе, перекрестится сатана