MM

И вот, появился у меня котёнок, источник сю-сю-мусю и беспокойств. Переживаю, как поехавшая мамашка. Работать нормально не могу, сплю и ем непонятно как, сердце ёкает от каждого мяу... Идол, да? Хмм.

Странный это идол, который ежеминутно заставляет меня ударяться либо в судорожные молитвы от понимания, что я просто не могу обеспечить стопроцентную защиту и уход этой маленькой жизни, оказавшейся в моих дырявых руках, либо в какие-нибудь бытовые теолого-экзистенциальные размышления. Мою вот ей лапы в очередной раз, орёт она, как всегда. А думаю я о том, что вот это я в раковине, а надо мной нависает Бог и в сотый, тысячный раз отмывает меня от того, во что я вляпалась по собственной глупости, хотя печального опыта в закромах уже достаточно. Отмывает без раздражения и с осторожностью, потому что дитё же малое, ничего не понимает. Ну или решаю строгость применять в воспитании, отгоняю от проводов, и она начинает туда лезть в пятнадцать раз чаще, хотя некоторое время назад ей ну до фени были эти провода, так, мимо прошла и задела ухом. Не был грех манок, пока не было закона.

Some of the different representations of keys made as an assignment for Fundamentals of Graphic Design course on coursera.org (provided by California Institute of Arts).

В процессе генеральной уборки общественного имущества перед лагерем мы наткнулись на по-настоящему ретро набор для игры в лото одной из наших бабушек. Что и говорить, погрязли мы в этом развлечении надолго, а я попутно проводила наблюдения за своими умственными процессами.

Оказалось, что мой мозг просто не в силах ориентироваться в числовом пространстве. Никакой азарт не помогал мне увеличить катастрофически малую скорость поиска нужных чисел на табличках и я едва заполняла треть общей массы ячеек, когда окружающие уже кричали «Бингооооо», или что там еще считается общественно приемлемым для этого торжественного момента завершения игры.

Я бы не сказала, что у меня есть какие-либо проблемы с реакцией, казалось бы, занятия спортом и бытовым стенд-апом доказали обратное. Однако в процессе лото, как мне показалось, мой мозг пользовался неким удлиненным алгоритмом. Для начала он переводил числа из их, как бы выразиться, смыслового воплощения (безбожно утрируя, скажем, за числом четыре скрывается обозначение четырех предметов. Конечно, оно еще включает в себя то, что мне, как человеку, от которого ускользает мир математики, понять не дано – всё то множество операций, которое можно с ним совершить, всё, что оно может выразить, часть формулы или уравнения и т.д., говорю словами дилетанта, который тем не менее подкоркой чувствует, что математическая основа мироздания волшебна и относиться к ней следует с трепетом) в воплощение графическое. Можно сказать, из числа в цифру или цифры, из смысла – в картинку. Три как два полукруга, двадцать два как, вспомним детсадовские уроки, гуси-лебеди. И только потом глаза начинали искать эти картинки на табличках, шерстя по линиям и изгибам, отвлекшись от того, что эти линии и изгибы выражают.

После нескольких кругов игры, что-то около сорока минут позднее, меня постигло величайшее откровение того дня, повлекшее за собой хорошую такую дозу стыда (помимо радости от того, что моим мучениям, оказывается, можно помочь). Кто бы мог подумать, что числа на табличках расположены по возрастанию и услышав тридцать шесть, можно искать его только в пределах третьего десятка, в одной-двух колонках, а не по всей площади табличек. Боже, вот это фейспалм. Я считаю себя в общем-то неглупым человеком, но вот посмотрите на то, сколько времени у меня заняло выяснение отношений между меньшим и большим среди числового пространства. Конечно, не скажу, что мозгу от этого стало легче, ведь теперь ему всё-таки пришлось работать с числами, прежде чем преобразовывать их в картинки (выяснить, к какому десятку относится число, найти нужный столбец, искать, опять же, графический образ числа, но только в чётко обозначенных границах). В общем, с меня сошло семь потов, но я всё-таки смогла пару раз даже оказаться тем самым человеком, первым заполнившим свои таблички.

Меня очень раздражает, когда меня называют Машенькой. Сегодня бабушка созванивалась с подругой и сказала ей: «Мы с Машенькой в Ялте». Я попыталась понять, что именно я почувствовала и с чем оказалось связано мое раздражение. Дело в том, что Машенька – это не я. Это незнакомый мне ребенок, с которым бабушка проводит время в Ялте. По этой фразе я не понимаю, что речь идет обо мне. Понимаю, конечно, в бытовом, практическом смысле, но я ведь не о том. Сейчас я имею в виду, что не ощущаю связи между Машенькой, о которой упоминают в телефонном разговоре (или даже в прямом обращении ко мне от лица кого-то из родственников) и МНОЙ.

Я пошла дальше в разборе ощущений. Что если мне просто неприятно детское имя? Я, конечно, выросла из него, а родственники продолжают обращаться ко мне как к пятилетнему ребенку (со всей лаской и любовью, разумеется, поэтому я редко выказываю свое недовольство, кипячусь не снимая крышки). Так, да не так. Воспроизводя в памяти, как бабушка обращается ко мне как к Маше, я тоже не могу отождествить себя с казалось бы самой часто употребляемой версией моего имени. Создается ощущение, что обращаются не ко мне, но я вынуждена откликнуться, потому что по какому-то недоразумению в этой вселенной у меня такие позывные. Отсюда и раздражение – звонят какой-то неизвестной мне Маше, а трубку должна взять я.

Как-то еще в детском саду я пыталась объяснить маме вышеизложенные ощущения, за неимением лучшего варианта сказав, что мне это имя не нравится (дело было конечно не в этом, нейтрально я к нему отношусь. Оно просто не моё. Как-то в магазине я услышала, как одна продавщица обращается к другой по имени Маша, и мне показалось, что оно не только ей подходит, оно даже звучало по-другому, нежели когда его использовали по отношению ко мне). Мама не долго думая предложила дома звать меня Лизой (а вот имя Лиза мне в тот период именно что нравилось, эдак по-детски казалось красивым). Однако проблема была не в привлекательности имени, а в том, что оно мне не принадлежало. Имя Лиза принадлежало мне не больше, чем Маша, поэтому я сразу ответила отказом на мамину идею.

В английском лагере «Хилтон» любому ребенку давали возможность на время лагеря выбрать для себя английское имя, которое могло не иметь ничего общего с настоящим именем. Многих ребят из года в год только так и знали, как Кортни, Николь, Джона... В Хилтон я ездила что-то около четырех раз, но так и не остановилась на одном имени. Были и какие-то дурацкие прозвища, и имена книжных героев... Но никогда я не находила своего и продолжала откликаться на чужие имена.

С моим именем связан еще один блок интересных переживаний. Бог знает нас по имени, и в христианской жизни я частенько сталкиваюсь с предложениями представить, как Он зовет меня по имени, или как мое имя написано на Небесах, как Он обращается ко мне с чем-то очень конкретным, типа «Маша, я люблю тебя». Конкретнее некуда, правда? Я определенно могу извлечь из этой фразы информацию о том, что Бог любит Машу. Я также знаю, что Он любит меня. Но связи между тем, что Бог любит Машу, и тем, что Он любит меня – ни на грамм.

Мое внимание продолжает описывать круги вокруг мысли, что Маша – это вроде как замена для моего истинного имени, знаете, того, в котором сокрыта жизненная сила, которое никто не произносит вслух и прочая, и прочая. Подляна в том, что свое истинное имя я то ли забыла, то ли и не знала никогда, то ли мне его вообще при рождении не дали (и как в таком случае я существую?). Родители молчат в тряпочку, но с другой стороны, я никогда их о подобном не спрашивала. Вспоминаются шутливые истории о том, как во время беременности или уже в роддоме мама и бабушка наперебой придумывали для меня какие-то сумасшедше редкие имена, а папа сказал свое строгое «вы мне надоели, будет просто Машей». Ну вот я и просто Маша, а те имена канули в забытье, возможно похоронив вместе с собой что-то, что предназначалось только для меня.

Пока что, насколько я заметила, самое безопасное – назвать меня Марией. Кажется наиболее нейтральным по восприятию. Может быть, оно ближе к истинности? Бывает, что какие-то относительно редкие версии имени неожиданно ласкают мне слух. Самые яркие по переживаниям из тех, что помню – это Марья от Ромы и Мари от Игоря. Прослеживается очевидная взаимосвязь. Что заставило меня все-таки привязать эти имена к своей личности? Тот эмоциональный компонент, который в них вложен? «Ну хорошо, если ты зовешь Марью, то я откликнусь и вылезу из скорлупы». Думаю, что если и в обыденную Машу или даже ненавистную мне Машеньку вложить искреннее желание достучаться до МЕНЯ, той меня, которая погребена под МАШЕЙ, то я выберу все-таки показаться на свет.