Why So British?

Наконец-то вышел русский перевод “После конечности” Квентина Мейясу. Теперь можно не объяснять всем и каждому, что он сделал, а просто кинуть книжкой, благо она легкая=) 

Я не буду рассказывать про приключения этого перевода и про значение этой книги для мировой философии. Вместо этого расскажу, как Мейясу, сухой и абстрактный спекулятивный теоретик, ответил мне на один очень мелкий, очень экзистенциальный, очень личный вопрос.

Он объяснил мне, почему я не умею играть в шахматы. Столько лет и столько раз мечтала научиться - но вот как-то никак. 

А потом прочитала у Мейясу восхитительный образ того, как должен был бы выглядеть мир, рассмотренный без опоры на закон достаточного основания. Он противопоставляет концепт случайности, с которым имеет дело теория вероятности, собственному концепту контингентности: 

"Это мы видим на парадигматическом примере броска игральной кости: случайный результат возможен только при условии, что кость сохраняет свою структуру от броска к броску, и законы, позволяющие броску осуществиться, не изменяются из раза в раз. Если кость взрывается, становится сферической или плоской, умножает свои стороны в тысячи раз и т. д.; или если гравитация перестает действовать, и кость улетает, или наоборот, проваливается под землю и т. д., не будет никакой случайности, и не может быть никакого исчисления вероятностей."

Все философы основания, вроде Юма и Канта, предполагают, что стоит отменить закон достаточного основания - и вселенная немедленно потонет в хаосе: бильярдные шары начнут улетать в космос, игральные кости начнут становиться плоскими, и так далее. Хотя ничто не обязывает Вселенную это делать: обязанность быть Хаосом - ничуть не менее строгое требование, чем обязанность быть упорядоченной Вселенной. И тот факт, что физические законы, например, являются более-менее стабильными и неизменными, не означает, что они не могут быть при этом случайными: точно так же, как, с точки зрения строго проведенной теории вероятности, монета может тысячу, миллион, миллиард раз подряд выпасть решкой, и при этом каждый раз это будет совершенно случайно.

Мейясу говорит буквально следующее: в его мире, мире irraison, буквально возможно все. Могут измениться законы физики, игральная кость может расколоться, а монетка - превратиться в шар. Или в ящерицу. 

“Полный отказ от принципа достаточного основания требует признать, что и уничтожение, и постоянное сохранение определенного сущего — оба должны иметь возможность произойти без всякого основания. Эта контингентность такова, что может произойти все, что угодно — даже то, что ничего не произойдет и все останется как есть”.

 Собственно, именно с последним случаем мы и имеем дело в нашей обыденной жизни. Ничего необычного не происходит, законы физики выглядят стабильными, монетки падают орлом или решкой и ничем больше - но Возможность-быть-другим всего мира нужно постоянно принимать в расчет, или, по крайней мере, не исключать ее из расчетов.

Даже Мейясу признает, что это своеобразное представление о мире, и “я задумался о характере религиозного чувства, которое могло бы ему соответствовать”. В процессе редактуры пришлось раскопать свои старые заметки по спекулятивному реализму (из тех давних времен, когда СР еще не был трендом, и на русском языке существовало примерно полтора текста); в одном месте среди комментариев к Мейясу написано: “Насколько же нужно ненавидеть свой собственный мир, чтобы так страстно, так настойчиво доказывать ценой таких чудовищных усилий, что он может быть другим!"

Но внезапно оказалось, что лично мне такой взгляд на мир очень и очень близок. И он отчасти объясняет мою идиосинкразию к шахматам.

Это игра, происходящая в рамках правил. (В философии вообще есть традиция: как только заговаривают о конвенциональных правилах - немедленно вспоминают шахматы). Умение играть в шахматы подразумевает стратегическое мышление в смысле умения просчитывать дальнейшие ходы, свои и противника, в рамках этих правил, исключая заведомо невозможные и оценивая оставшиеся.  Для меня же такой способ рассуждения глубоко органически чужд. Я постоянно неосознанно рассчитываю, что правила могут измениться в любой момент, точнее, что правила, которые действуют сейчас, не обязательно будут действовать три хода спустя, поэтому рассчитывать на них бесполезно...

Недаром я иногда узнаю себя в пратчеттовском Сэмюэле Ваймсе:

“В особенности его раздражали шахматы. Его всегда задевала эта тупая резня между пешками, в то время как короли прохлаждались, ничего не делая; если бы только пешки смогли объединиться и может даже убедить ладей последовать за ними, вся доска могла бы стать республикой через десяток ходов”.

“Бац!”

Число возможных шахматных партий может быть и 10^120, но все они разворачиваются теми же фигурами на одной и той же доске 8х8: это число не включает в себя вероятность бунта пешек и превращения доски в республику. А мне вот никак не удается полностью исключить этот вариант из числа возможных... 

Жертва моей последней попытки объяснить это, Слава Данилов, в ответ на мои путаные интуиции испугался: “Да ты невротик!” И в самом деле, со стороны это должно звучать как последствия перенесенного тяжелого психологического насилия: правила, которые меняются каждую минуту - это же, считай, классическое определение дабл-байнда. То есть инструкция “как сделать из человека шизофреника”. 

Почему-то очень трудно объяснить, насколько это счастливое ощущение.

В качестве попытки объяснения - вот как о том же самом, но совсем по-другому писала несравненная, незабвенная Кэти Тренд: 

"У путешественника во времени очень сложные отношения с модой.

Он всегда старается выглядеть так, чтобы в любом времени вызывать только легкое недоумение. Не сливаться полностью с фоном - но и не поражать до глубины души. Кроссовки в девятнацатом веке вызовут законные вопросы, а вот туфли с пряжками в любом веке прокатят, в некоторых разве что покажутся катастрофически немодными. Шерстяное пальто универсальнее расшитого кафтана или поларовой куртки, шляпа универсальнее бейсболки, простой тулуп хорош зимой любого века. Иногда путешественник во времени случайно оказывается на самом острие моды, не прилагая никаких усилий, когда время его на время догоняет.” 

Привычка одеваться так, чтобы в любой момент быть готовым провалиться в другую эпоху; привычка держать в карманах все необходимое на случай внезапной отмены законов физики; постоянная готовность загреметь в совершенно другую вселенную: неумение следовать правилам оборачивается очень приятной, легкой и открытой уверенностью, что как бы не изменились правила, в какое время, в какую реальность бы тебя ни занесло - ты всегда готов адаптироваться. А где-то в глубине сознания всегда живет некая странная уверенность, что занести может, причем в любой момент. Потому что никогда не знаешь, где тебе повезет, никогда не знаешь, куда откроется эта дверь - ну и что, что всю жизнь открывалась в продуктовый магазин, однажды ведь может и в Нарнию. Без предупреждения. 

Долгая память хуже, чем сифилис. А ложная память хуже, чем ложный сифилис.

Лемма Гребенщикова к антиэкзистенциальной теореме ложек Андерсона 

В продолжение темы детских игрушек - отборный кусок псевдоностальгии, несуществующего воображаемого детства.

Одной классической игрушки у меня никогда не было. Интересно, что не было ее и ни у кого из моих друзей - самого разного достатка. И до сих пор нет ни у одного из моих многочисленных двоюродных племянников.

Я говорю об игрушечной железной дороге.

Игрушечные поезда были этаким символом идеального детского Рождества из книжек и открыток: пухлые румяные карапузы, золотые звезды, пушистый снег и игрушечный паровозик, катающийся вокруг елки. Но все мое детство я пребывала в смутном неартикулируемом убеждении, что это какой-то предмет из сказки - что игрушечных поездов не существует и, возможно, никогда не существовало в действительности. Их придумали специально чтобы экранизировать “Фанни и Александра” или, в лучшем случае, сказки Андерсена.

Каково же было мое изумление, когда…

Нет, два шага назад.

Наверное, ни одна страна настолько не идентифицируется со своими железными дорогами, как Британия. (“Потому что мы их придумали!” - с шутливой гордостью скажет любой британец). Говорят, что к началу ХХ века во всей Британии, кроме разве что самых крохотных островов, не было такого места, откуда не был бы слышен свисток паровоза.

Игрушечные железные дороги так популярны у британских детей потому, что были популярны поезда. В те времена, когда Британия была индустриальной державой, а величественные творения Стивенсона и Брунеля были красой и гордостью нации, не было такого десятилетнего мальчишки, который не мечтал быть машинистом. Детские книжки серии Ladybird, паровозик Томас (местный эквивалент Паровозика из Ромашково, но с продолжением) и детально-точные модели Hornby гарантировали, что поколение за поколением вырастет влюбленным в поезда. 

И эта любовь жива до сих пор. “Путеводитель по железным дорогам Британии” Брэдшоу расходился миллионными тиражами в викторианские времена - теперь же я включаю ВВС и сходу натыкаюсь на - не одну, а четыре! - передачи вроде “Лучшие железнодорожные путешествия”. И каждый год выпускаются новые. Только здесь, кажется, отправляются всей семьей в выходные “прокатиться на поезде”. 

Здесь я впервые увидела трейнспоттеров. Настоящих! Живых! Трейнспоттеров! Праотцы всех гиков и нердов на этой планете, эти странные люди в непромокаемых ветровках, с записными книжками в руках, действительно существуют. Сидят на заборах возле вокзалов, записывают номера проходящих электричек. Я, пожалуй, никогда не пойму этого занятия: просто записывать, коллекционировать ради количества, ради полноты списка... Но вчуже - есть в этом что-то от молитвы, от хаджа или паломничества в Иерусалим: сперва выучить все что можно о смутном объект желания, слышать истории и знать все спецификации, но все же - прийти и увидеть своими глазами. Да, существует, ходит, с таким-то номером на борту и в строго назначенное время. Все в порядке, воскрес.

Я уже говорила, как Британия любит и эротизирует свою технологическую сторону? Так вот, железная дорога - Саша Грей этой техносексуальности.

Недаром паровые локомотивы, как и корабли, в английском языке женского рода:

“...разве вообще сравнится какая-либо другая, во грехе зачатая и в муках рожденная, с блеском и прелестью двух красавиц машин - локомотивов Северной железной дороги!

Одна машина - госпожа Крэмптон, прелестная звонкоголосая блондинка, длинная, тонкая, в сияющем медном корсете и с кошачьей грацией; белокурая щеголиха так и потрясает вас, когда, напрягая стальные мускулы и поводя боками в горячей испарине, приводит в движение огромные колесные круги и несется, вся порыв, во главе скорого поезда и ветра!

А другая - госпожа Энгерт, дородная, величественная смуглянка с глухим, хриплым зовом, коренастая, грузная, в чугунном платье; свирепая кобылица с растрепанной гривой черного дыма, о шести низких парных колесах; так и задрожит под ней земля, когда с первобытной мощью, натужно, медленно она потащит за собой тяжелый хвост товарных вагонов!”

Горячо, а? Это Гюйсманс, “Наоборот”. И это никто еще не перевел на русский “Raising Steam” Терри Пратчетта: вот уж где железнодорожная порнография.

Им посвящали стихи и романы, лучшие художники создавали для железнодорожных компаний ошеломительной красоты постеры.

 Bryan de Grineau

Terrence Cuneo

Adolphe Mouron-Cassandre

William Turner

Гюйсманс понимал кое-что в паровых локомотивах. А уж в том, что они живые, кажется, никто никогда и не сомневался. Их никогда не “производили фабрично” в строгом смысле слова - скорее изготавливали вручную по одним и тем же чертежам, поэтому каждый локомотив индивидуален. Опытные машинисты говорят, что у них бывают скачки настроения, привычки, заскоки, хорошие и плохие дни. Паровоз не учатся водить - с ним знакомятся, дружат, заводят отношения. Им дают личные имена, прекрасные, завораживающие - Роза Йорка, Сэр Вальтер Скотт, Леди Запада, Азинкур, Серебряная Лисица, Летучий Шотландец, Красота По-Ирландски, Вечерняя Звезда.

И последний такой локомотив собрали в Британии… Меньше десяти лет назад.

Полоумные энтузиасты, как водится: это трейнспоттинг Level 80, игрушечная железная дорога в масштабе 1:1. Просто собрались, откопали в архивах (точнее - спасли от сожжения) аутентичные чертежи великого инженера Артура Пепперкорна, и… решили построить с нуля паровоз. Это было двадцать пять лет назад (в каком-то смысле, мы с ним - ровесники). Сорок девять “Пепперкорнов” сошли со стапеля в Дарлингтоне в двадцатые-тридцатые-сороковые, а пятидесятый - в 2008 году. Не копия, не отреставрированный старый экземпляр, а совершенно новый подлинный паровой локомотив класса А1 Pacific - построенный через 40 лет после того, как последний паровоз был снят с эксплуатации на английских железных дорогах.

И это не аттракцион, не музейный экспонат: он ходит по обычным железнодорожным маршрутам - из Лондона в Эдинбург, из Йорка в Ньюкасл, из Скарборо в Лидс; он проносится по величественным валлийским виадукам, рассекает зеленые холмы Уилтшира, его белый плюмаж треплет морской ветер над белыми скалами Нортумбрии. 

Его зовут Торнадо.

Увидеть его, впрочем, не так-то просто: он мотается по всей стране, как Rolling Stones в бесконечном турне, а расписания на британских железных дорогах меняются стремительно, как карты в руках у шулера. Но есть трейнспоттеры, и есть трейнспоттерские сайты, которые выглядят так, как будто были сделаны на коленке в 90-е, но отражают точное местоположение каждого поезда, каждой жалкой электрички в стране, и эта информация ежеминутно заботливо корректируется тысячами странных людей в непромокаемых ветровках на каждом полустанке. Так что я на время представила себя трейнспоттером, у которого в записной книжке не хватает одной-единственной галочки: LNER Peppercorn Class A1 Pacific 4-6-2 № 60163 Tornado.

И вот в четыре часа я стою на вокзале Виктория, нервно покусывая кончики пальцев и борясь с желанием открыть книжку, чтобы не сажать батарею в телефоне. 

Сначала доносится свисток, и только услышав его, я понимаю, насколько необычно он звучит среди привычного вокзального шума: современные поезда не объявляют о своем прибытии требовательным звуком гигантского рассерженного чайника. По вокзалу проносится смутное движение: легкая волна повернутых голов и прерванных на полуслове разговоров. Все, даже непричастные, понимают, что происходит что-то из ряда вон выходящее. Потом доносится запах. Внезапно прорезается через вокзальный букет бензина, табака, спешащих людей и лондонского мокрого смога, он какой-то деревенский и теплый: это запах угольного дыма. Слышится мерное, живое пыхтение: звук, который по-английски называется chuffing и употребляется, помимо прочего, для усиления положительных эпитетов: “Chuffing great!”

И вот он медленно вкатывается на платформу. Медленно - эта махина начинает тормозить за добрую милю до вокзала, и позволяет всем желающим наблюдать последние тяжелые махи огромных, в мой рост, колес. От него веет жаром. Обычно, стоя рядом со старым музейным паровозом, трудно представить, как такая махина вообще способна развивать скорость, но Торнадо производит впечатление сдержанной, величественной силы.

Даже остановившись, он весь живет и дышит: позванивает, остывая, металл, гигантская чугунная утроба тихонько гудит, с сияющих медных отводов каплет вода, пузырится густая черная смазка, с трубы срываются облачка белого дыма. Самый воздух над котлом идет рябью, так он раскален. Я осторожно кладу ладонь на круглый бок: он едва не обжигает, металл подрагивает и напряженно бьется под моей ладонью. 

Мне вспоминается эпизод из “Красного Дракона”, где слепая Риба впервые гладит спящего тигра. “Tyger, tyger, burning bright...”

Но Торнадо - даже не спящий тигр. Это дракон, только что приземлившийся, тяжело дышащий, рвущийся с поводьев, готовый дыхнуть пламенем. Это... Ошеломляет.

В конце концов, Торнадо просто красив. Зеленая “ливрея”, чеканный металл, цветная эмаль надраены до блеска. Разодетая в шелка и Brioni публика покидает роскошные пуллмановские вагоны (по-настоящему прокатиться на Торнадо - бешено дорогое удовольствие, тем более что добрая половина билетов раз и навсегда выкуплены теми, кто спонсировал создание локомотива) и тут же бросается фотографировать на телефоны. В кабине - лаборатория алхимика, паутина медных патрубков, циферблатов и резных хрустальных колб. Машинисты в синих комбинезонах, в кожаных кепи с надраенными бляхами, спрыгивают с подножки и начинают разливать из термоса чай и радостно позируют со всеми желающими, стараясь не запачкать машинным маслом нежный шелк. Это, наверное, самая счастливая команда машинистов в мире: по ним видно, насколько они любят свое дело, и взгляды, которые они бросают на зеленый бок Торнадо, не назовешь иначе как “влюбленные”. 

Но, пожалуй, самое интересное в Торнадо - то, что это все-таки не исторический поезд. Его машинисты не смотрятся путешественниками во времени, не смотря на начищенные бляхи. Его строили не как “живую историю”, а как будто Эпоха Пара на британских железных дорогах никогда и не прекращалась. Его чертежи модифицированы под современные стандарты безопасности, и ходит он по современным железным дорогам. Те же машинисты рассказывают мне с плохо скрываемой гордостью, что на длинной прямой из Лондона в Эдинбург эта махина разгоняется до 120 км/ч - могли бы и до 180, если бы не ограничения скорости. Были даже случаи, когда двухсотлетняя технология оказалась надежнее более поздних - Торнадо вывозил застрявших на вокзале пассажиров, когда во время внезапного снегопада в Лондоне обледенели и перестали работать контактные рельсы электричек. Стимпанк? Ретрофутуризм? Не знаю, но в коллекции игрушечных масштабный моделей Hornby точно появился еще один образец, который британские дети будут выпрашивать под Рождество. 

Music: Travelling By Steam by Fairport Convention

Я родилась накануне прихода консьюмеристской культуры в Россию, и мои родители сделали все возможное, чтобы у меня было счастливое детство. Поэтому у меня было практически все, что считалось hip и cool в мире игрушек в 90-е: то есть - яркое, пластиковое, и можно было купить в супермаркете. Барби (и, конечно же, мечта каждой девочки - Аэробик Барби в кошмарном розовом спортивном костюме, у которой были подвижные суставы), тамагочи, ведро с Лего, а позже - мечта каждого юного гика, Лего Техник, сначала с электрическим мотором, а потом и с радиоуправляемым модулем.

Впрочем, оглядываясь назад, я понимаю, что использовала эти игрушки в основном не по назначению: для Барби я шила костюмы героев каждой книжки, которая попадалась мне под руку, а из лего собирала не положенные замки и мосты, а механические прялки и подъемные краны. Мне всегда хотелось сделать что-то, действующее в реальном мире, а не только внешне похожее на что-то. Человечки валялись, забытые, на дне ящика.

Лего восхищало меня больше всего, но и больше всего раздражало: его пластмассовые соединения регулярно оказывались слишком хлипкими для тех испытаний, которым я их подвергала. Казалось бы монолитные стены пропускали воду, крепления кранов не выдерживали груза, колеса слетали с осей.

Так что эти “инженерные" игрушки достаточно быстро оказались заброшенными ради настоящей инженерии.

Родители, пионеры советского программирования, сделали все, чтобы привить мне любовь к тонкой электронике. Лет в десять я с наслаждением решала задачки на сопротивление и логические транзисторные схемы и собирала радостно мигающие конструкции из батареек, тумблеров, светодиодов (ооо! какая у меня была коллекция разноцветных светодиодов!) и транзисторов. Отец научил меня паять. С простейшей катушки, стреляющей металлическими стержнями (запитанной, как ни забавно, с помощью заброшенного блока питания от лего-машинки) начались опыты с электромагнетизмом: зуммер, телеграф, всякие такие штуки. Тут-то я дорвалась: мои вентиляторы, лазерные сигнализации, телеграф действительно работали в реальном мире. Шедевром моего “электронного” периода стал длинноволновый радиоприемник, исправно ловивший какую-то немецкую волну, и счетчик километража для велосипеда.

Но, как я сейчас понимаю, сердце мое по-настоящему к электронике не лежало. В ней было слишком много расчетов и слишком много чувствительных деталей, которые могли быть поняты только умозрительно (как знает каждый, кто пытался разобрать твердотельный конденсатор. Я пыталась). Так что провода я в конце концов забросила, из оставшейся горсти разноцветных резисторов собрала бусы, а навыки пайки стала применять к починке бытовой техники.

Подлинное наслаждение мне доставляли более простые механизмы, эпохи пара, а не электричества. О, сколько старых будильников пали жертвами моего энтузиазма.

На бабушкином чердаке мне попадались игрушки из совершенно других времен, переходившие из рук в руки многие поколения: жестяные машинки с часовым заводом, заржавленные остатки металлического конструктора, деревянные кораблики, ручной органчик. Только сейчас я понимаю, что именно из этих древних конструкторов когда-то давно выросло пластмассовое счастье Лего Техник. Эти игрушки давали странное ощущение правильности, реальности - но были безнадежно убиты, большая часть деталей потеряны, остатки - погнуты и покрыты ржавчиной, частично вследствие многолетнего использования, частично - после многих лет в сыром сундуке.

Перфорированные жестяные планки, оси и колеса, почти-настоящие винты и гайки… Все это было настолько заржавленное, и деталей было так мало, что мне так никогда и не удалось ничего построить.

До сегодняшнего дня.

Ну, как сказать сегодняшнего… Где-то год назад, если быть точным=) Я посмотрела великолепные James May’s Toy Stories и начисто влюбилась в Джеймса Meccano.

James May's Toy Stories Ep 3 1/3 by MyJMPage

"Почему, почему у меня не было этого в детстве?!" - выла я. Это же был именно тот “Конструктор металлический для уроков труда”, остатки которого я находила в бабкином сундуке. И я решила: плевать, что мне двадцать четыре года, я хочу конструктор! И отправилась на поиски.

Оказалось, что судьба советского Meccano сложилась лучше, чем английского. Современный Meccano, как свидетельствует Мэй и подтверждает Amazon, полностью перешел на стилистику Лего Техник: разноцветная пластмасса и программируемые электронные модули, управляемые по Bluetooth; а “Конструктор металлический” по-прежнему металлический.

Но в современной отечественной версии отчаянно не хватает самого главного: шестеренок, червячных передач, цепей и так далее. Meccano был прекрасен тем, что из него можно было собрать практически любой реальный механизм!

Расследование показало, что за деталями оригинального, металлического Meccano идет настоящая охота среди гиков и коллекционеров. Поэтому, чтобы наложить лапы на пару разрозненных наборов шестерней, мне пришлось провести немало побоищ на ebay. Чувствовала я себя при этом довольно странно: ребята, у которых я увела из-под носа несколько хорошо сохранившихся латунных шестеренок, - настоящие коллекционеры, они не только собирают модели, но и сдувают пыль с “полностью укомплектованного набора №10 с инструкцией”. Явно не те люди, которые хотят просто поиграть, как я. Но мне в очередной раз пришлось преодолеть застенчивость.

И вот я, вменяемый серьезный человек 25 лет от роду, пишущий диссертацию по Делезу, радостно пялюсь на горсть металлических планок, болтов и шестеренок. Уверенный, тяжелый литой металл, никакой пластмассы: они приятно напоминают мне мой первый разобранный будильник.

Первое, что я решаю сделать - это по примеру Мэя собрать дифференциал. В конце концов, я никогда не понимала, как он работает. Инструкции у меня нет, но есть интернет. Ночь проб и ошибок, пара винтов вместо недостающих осей, несколько пшиков смазки, и вот он, у меня в руках: вертится, приятно пощелкивает, а главное - делает свою работу: я придерживаю рукой одно из колес и физически чувствую перераспределение сил, вижу, как меняют ход шестеренки… Невероятное ощущение. И то, что мне не могли объяснить десятки схем, становится просто и ясно, когда соберешь его своими руками.

Я, конечно, догадываюсь, почему вымерли металлические конструкторы - хотя бы потому, что наступить на такое еще менее приятно, чем на кубик лего. Но какое же это счастье - держать в руках что-то, что не только похоже на настоящее, но и есть настоящее. ОК, следующая на очереди - автоматическая коробка передач от Lamborgini Countach. Кажется, мне понадобится больше деталей...

Music: Steve Reich - Different Trains

Выдержки из ненаписанной диссертации “The Beatles как энциклопедия материальной культуры Британии 60-70х гг. ХХв.”

Однажды меня (пытаясь, видимо, сделать комплимент) сравнили с главной героиней романа Мураками “Норвежский лес”. Я, как честная девочка, отправилась читать и поняла, что так меня не оскорбляли никогда в жизни. Но даже больше, чем нанесенное оскорбление, меня возмутило бессовестное обращение Мураками с битловским текстом. Читающие по-японски люди впоследствии просветили меня, что в оригинале отсылка к Битлз не столь очевидна - иероглиф в названии обозначает именно лес в Норвегии, а песня переводится на японский иначе - но, если учесть, что песня поминается в самом романе, это не освобождает Мураками от ответственности. Так что я приняла обет объяснить максимальному числу людей, что у Битлз словосочетание norwegian wood к собственно Норвегии и лесу имеет ну ооочень отдаленное отношение.

Здесь не будет теорий заговора, прослушивания песни задом наперед и вычисления нумерологической суммы всех слов в этой песне. Я просто перечислю те коннотации этой песни, которые более-менее очевидны всякому взрослому британцу, но начисто потеряны для всех остальных - даже для тех, кто в состоянии перевести текст. 

Потому что вообще-то это песня о феминизме и интерьерном декоре.

Об интерьерном декоре, да...

Но Norwegian Wood - это не только песня об интерьерном декоре, но и творческий диалог с “героями рок-н-ролла” 50-х, у которых Битлз учились и черпали вдохновение, а также довольно острый социальный комментарий, а конкретнее - злобно-иронический наезд известного шовиниста Леннона на феминисток. (Что Леннон жуткий шовинист - факт широко известный в узких кругах; послушайте его песни “Run For Your Life”, “Jealous Guy” и так далее).

Но давайте последовательно. Песня такая короткая и такая “насыщенная”, что комментировать нужно буквально по строчкам.

1. I once had a girl, or should I say, she once had me

Тут вроде бы все понятно - рассказ о девушке, которая лирического героя “поимела”. С “I once had a girl” или какой-то похожей фразы начинаются сотни рок-н-ролльных текстов, и от их традиционного сюжета (ведущего, понятное дело, к сексу) песня будет отталкиваться на всем своем протяжении. Так что это иронический привет традиционным текстам рок-н-ролла: из ближайших ассоциаций сразу вспоминается Twenty Flight Rock Эдди Кокрана, которую Леннон и Маккартни оба знали и любили:

Oh, I've got a girl with a record machine

When it comes to rockin' she's the queen

We love to dance on a Saturday night

All alone, I can hold her tight…

Противопоставление выделено и вынесено в первую строчку: I’ve got a girl меняется на she had me. Сразу становится очевидно, что песня будет злая и ироничная, и что девушка - не такая, которая согласится кому-то “принадлежать” и говорить о себе в такой манере, которая была принята в рок-н-ролле 50-х. Леннон совершает ироническую подмену: берет классический рок-н-ролльный сюжет и помещает на место женского персонажа современную феминистку.

2. She showed me her room, isn't it good, Norwegian wood?

Девушка приглашает парня к себе в комнату: здесь опять как бы продолжается сюжет Twenty Flight Rock, но девушка - активный персонаж: не лирический герой стучится к ней в дверь или вваливается к ней как будто так и надо, а она показывает ему свою квартиру.

Норвежское дерево - вот что означает название этой песни: это дешевая и простая мебель из светлой некрашенной норвежской сосны, которая как раз в то время - в начале 60-х - пришла в Великобританию и мгновенно стала бешено популярной, в особенности у недавно обретшей финансовую самостоятельность молодежи, которая и составляла большую часть аудитории ранних Beatles.

Пруф от Пола Маккартни:

“...he hadn't the faintest idea where the title came from but I do. Peter Asher had his room done out in wood, a lot of people were decorating their places in wood. Norwegian wood. It was pine really, cheap pine. But it's not as good a title, Cheap Pine, baby…"

Paul McCartney,

Many Years From Now, Barry Miles

Если хотите представить себе, как это выглядит - в общем, это стиль IKEA.

3. She asked me to stay and she told me to sit anywhere

Продолжаем иронизировать над традиционным сюжетом: девушка продолжает оставаться единственным активным персонажем истории и ведет себя, по понятиям 50-х годов, крайне непристойно, практически предлагает себя. Обратите внимани, как Леннон акцентирует, вминает, впечатывает это "she" - четыре раза за первые три строчки: SHE had me, SHE showed, SHE asked, SHE told. Такие вещи просто так не делаются: он настаивает на том, что именно на стороне героини находится вся агентность в этой истории. Она - действующее лицо, он - пассивный наблюдатель.

4. So I looked around and I noticed there wasn't a chair

А вот тут уже начинается интересное. “Норвежское дерево” - это не только мебель, это стиль всего интерьера, который и сейчас называют “скандинавский стиль”: простые гладкие деревянные полы, крашенные однотонные светлые стены, минимум украшений, ничего лишнего… Над чем и иронизирует Леннон: интерьер настолько минималистичен, что в нем нет даже стула для гостя.

Здесь нужно понимать, насколько “скандинавские” интерьеры были новы и удивительны для британской публики. Я писала уже, как сыро и холодно в среднем английском доме; поэтому в силу необходимости (а не извращенных эстетических привычек) традиционные английские комнаты - в которых вырос, в частности, Леннон в доме своей тетушки в Ливерпуле - были обычно забиты всевозможной мягкой мебелью, подушками, пледами, шторами, обоями, коврами, салфеточками. Послевоенный экономический бум добрался до Великобритании только к началу 60-х, а все 50-е прошли под знаком военной необходимости, под лозунгом “Make do and mend”: страна лежала в руинах и в долгах, да что там - до 1954 года продукты еще выдавались по карточкам.  

Так что хозяйки бережно хранили каждую вещицу, ничего не выбрасывалось, не терялось, все должно было быть починено, заклеено, подкрашено и пущено в дело; все, что можно, сделано своими руками - подшито, вышито, связано. Мещанское пристрастие к безделушкам и украшательству в таких условиях расцветало особенно буйно, обилие всевозможных статуэток, ковриков, кисточек и вышитых салфеточек было показателем достатка и рачительности хозяйки.

А теперь представьте, каково это - проведя детство вот в такой вот обстановке, внезапно оказаться в комнате, обставленной в скандинавском минималистичном стиле.

Представьте, как это выносило мозг, как это было ново и свежо.  

Это была не просто мебель - особый тип характера. Ни одна классическая английская хозяйка не решилась бы выбросить дедовскую мебель. Ободрать викторианские обои и покрасить стены в белый. Обставить квартиру только теми вещами, которые нужны сейчас - потому что есть уверенность в том, что, если что-то понадобится (второй стул?) - на это будут деньги. А свободные деньги появились - у молодежи, пожинавшей плоды экономического бума. Появились новые архитектурные идеи, новые материалы, позволявшие достичь нового уровня теплоизоляции, высотки с центральным отоплением, в которых стало можно пережить зиму без ковров и камина. Скандинавские интерьеры заказывали себе молодые, смелые и модные - съехавшие от родителей в 18 лет, только что купившие квартиру в свежеотстроенной высотке, активно участвующие в лондонской “сцене”, жадно впитывающие все новые веяния, осваивавшие гендерное и расовое равенство.

5. I sat on the rug, biding my time, drinking her wine

Если лирический герой этой песни - действительно сам Леннон (а он говорил, что рассказал в этой песне о себе; хотя, может, и врал, конечно: эти мерзавцы врут как дышат), то он, хоть и шовинист, но осознает, что ведет себя как скотина: пьет ее вино (еще один акцент на независимом материальном статусе девушки: если бы они были в кафе, она бы расплачивалась за него) и хотя бы во внутреннем монологе расписывается в том, что просто выжидает, когда же странная девица наконец позовет его в постель...

6. We talked until two and then she said, "It's time for bed”

…что и происходит в следующей строчке. Образ девушки, самостоятельно распоряжающейся собственной сексуальностью, Леннона явно возмущает и слегка пугает.

7. She told me she worked in the morning and started to laugh

Девушка бессовестно динамит нашего героя с его ожиданиями - но интереснее здесь не это, а ее отмазка: она говорит, что утром ей на работу.

В шестидесятые в Британии резко начала расти женская занятость; пятидесятнический образ идеальной женщины - разумеется, мужней жены и домохозяйки - оказался резко противопоставлен молодому поколению женщин, желавших и имевших возможность самостоятельно зарабатывать.

Как общество поначалу относилось к этой идее, можно оценить по тому факту, что еще в конце 50-х словосочетание “working girl” было очень конкретным и всем понятным эвфемизмом: “работающими девушками” называли проституток. Маккартни будет шутить несколько лет спустя: “She was a working girl, north of England way…”

Посмотрите вот это видео конца 50-х, всего за четыре-пять лет до написания Norwegian Wood:

Это видео, обучающее, как “иметь дело” с женщинами на рабочем месте. Обратите внимание, как оно подчеркивает, что 1) женщина на сколько-нибудь значимой профессиональной позиции (а не на кухне) - это странно, необычно и требует специального образования, 2) что мужчинам следует просто “потерпеть” ее и не показывать свое возмущение, тогда как 3) собственно испытывать возмущение по поводу такого перевертывания мироздания - совершенно нормально. И это “обучающее видео”.

В белом рок-н-ролле 50-х ситуация с гендерными ролями была ничуть не лучше. Понятно, что наличие у девушки героя какой-то работы, не говоря уже о том, чтобы эта работа была важнее сексуальных отношений - сюжет, для классического рок-н-ролла совершенно невозможный; там продолжает культивироваться классический образ "романтических" отношений: мужчина (лирический герой) материально обеспечивает девушку в обмен на секс. Даже сами Битлз не чужды этому сюжету - см. A Hard Day’s Night и Girl.

А тут девушка не только динамит героя, но и собирается с утра на работу. К этому моменту у слушателя должен сложиться отчетливый образ типичной феминистки - одинокая (отсутствующий стул), экономически независимая (сама зарабатывает себе на жизнь), ультрамодная (раз купила себе квартиру и обставила ее в скандинавском стиле) и не нуждающаяся в мужчинах; свободно распоряжающаяся своей сексуальностью, более того, использующая сексуальность для того, чтобы посмеяться над ними. Наверняка еще коротко стриженная и курит. Ужас.

8. I told her I didn't and crawled off to sleep in the bath

Лирический герой, между тем, оказывается полнейшей тряпкой: он не только покорно убирается в ванную, но и выясняется, что у него-то как раз работы нет: видимо, именно поэтому он напрашивается в гости к девушке и пьет ее вино, а не приносит свое.

9. And when I awoke I was alone, this bird had flown

Вместо того, чтобы покорно позволять себя “обнимать”, девушка тихо уходит на работу, оставив героя в одиночестве. Не перестаю поражаться, насколько такое поведение остается нетипичным для женщины даже в двадцать первом веке: это строчка всегда напоминает мне сюжет из “Секса в Большом Городе”. Помните серию, где Кэрри пытается заниматься сексом "как мужчины” - то есть спокойно потрахаться со случайно встреченным бывшим, а потом утром сказать “Еда в холодильнике, ключи забрось под коврик, а я убегаю на работу, пока-пока!”

И у нее в итоге ничего не получается…Есть, видимо, какой-то глубокий символ мужской привилегии в том, чтобы оставлять женщину дома поутру.

10. So I lit a fire, isn't it good, Norwegian wood?

Опять же с подтверждением Маккартни для сомневающихся: это строчка не о камине и не о сигарете, он действительно сжег ее квартиру. Норвежское дерево хорошо горит. Этот сюжетный поворот - мелочная и несоразмерная, совершенно не джентельменская месть девушке за то, что “ввела в заблуждение” - закрепляет отчетливо мизогиничный взгляд если не автора, то лирического героя. Можно сказать, что это реакция типичного рок-н-ролльного персонажа - легкомысленного “хорошего парня”, для которого девушки являются предметом потребления и знаком статуса, - столкнувшегося с феминисткой.

1. Нет винятной границы между “улицей” и “домом”.  Британцы по-прежнему настойчиво повторяют “мой дом - моя крепость": они так толком и не научились жить в съемных квартирах, и до сих пор, даже при поистине безумных ценах на недвижимость, покупка собственного дома остается главным показателем статуса и мечтой любого молодого профессионала; ради этой мечты залезают в долги по уши, чтобы потом годами питаться одной овсянкой и сидеть в трех свитерах, экономя на отоплении, - зато в собственном доме.

Но крепость эта на поверку оказывается удивительно открытой. Там нет серьезных запоров и заборов, туда заходят посторонние люди, там холодно, поэтому в большинстве случаев британцы, входя в дом, не разуваются и не раздеваются. Последнее кажется мелочью, но оказывает решающее влияние на “ощущение дома”. Вспомните, как вы приходите к кому-нибудь в гости в России (особенно зимой): все толпятся в коридоре, снимают пальто, отряхивают снег с шапок, разуваются, хозяева предлагают тапочки, вешалки, сумку поставьте сюда, ой у меня вешалка оторвалась… Выйти из дома так же сложно: собраться (в Москве я не выхожу из дома без как минимум мобильника, кошелька, паспорта), одеться (для женщин - еще и накраситься, русская женщина даже в магазин за углом не выходит без косметики), надеть пальто, переобуться в уличную обувь… Это целая процедура, для которой отведено отдельное пространство: сени или прихожая.

Получается примерно как в пирожке:

привёл в порядок завещанье

обнял детей обнял жену

и сам не свой не видя двери

ушел за хлебом в магазин

А тут я могу выскочить за хлебом буквально в чем есть: не в пижаме, конечно (хотя могу и в пижаме: в Лондоне никто лишний раз не повернет головы, даже если в пижаме выйти на Трафальгарскую площадь), потому что я уже сижу в свитере (в солнечном октябре на улице теплее, чем в доме), в уличной обуви, мне буквально не нужно ничего делать: взять ключи и выйти за дверь. И точно так же вернуться: я вхожу, бросаю пакет с покупками на стол, мою руки и сажусь завтракать. Абсолютно отсутствует это ощущение “порога”, барьера между внутри и снаружи, потому что оно не сопровождается никакими действиями, понимаете? Я вхожу с улицы в дом так же, как перехожу из комнаты в комнату.

Первое, что бросается в глаза в английском доме (буквально, первое) - это отсутствие придверного “склада” одежды и обуви в какой бы то ни было форме: ни стенного шкафа, ни рейки для пальто, ни традиционной привычной нам решетки для обуви. Только коврик для вытирания ног - и иногда корзинка для зонтиков. Вот этот стандартный элемент московской квартиры для англичанина - совершенно инопланетное явление.

Уличную обувь и одежду здесь держат в своей комнате, как и всю остальную; чтобы выйти из дома зимой, поднимаешься к себе в комнату и выходишь уже в пальто и сапогах.Квартиры в многоэтажках (особенно 60-70х годов постройки) ничем, ну совершенно ничем не отличаются от квартиры в любой московской хрущобе - включая крашенные двери, мебель из ДСП и плитку в кухне. Но и там та же фигня: разуваются и снимают пальто только в своей комнате.Джейн Джейкобс печалилась о том, что многоэтажки убили двор и тротуар как социальные явления. Я очень хорошо понимаю Джейкобс, вспоминая собственное детство: я читала в хороших детских книжках о “своем дворе”, где происходила всякая интересная жизнь советской детворы, но у меня - я выросла в типичной многоэтажке в новом спальном районе - никогда такого двора не было: за дверью квартиры следовала еще одна дверь, затем лифт, затем еще одна дверь (барьеры, между которыми не было никакого обжитого пространства, только кафельные коридоры), а дальше начинался Город, одинаково чужеродный и опасный в любой своей точке - хоть на своем пороге, хоть в центре, хоть на другом конце. И понятно, почему в такой ситуации нужны сложные подготовительные процедуры: из квартиры можно выйти только “в город”, где нельзя расхаживать в пижаме, без сумки, шапки, паспорта и мобильного телефона. Нет никакой промежуточной “буферной зоны" между диким и опасным городом и частным мирком своей квартиры.Полагаю, о такого рода буферности и тоскуют российские урбанисты, начитавшиеся Джейкобс и влюбившиеся в европейскую и американскую “локальность”, где можно по утрам сидеть в кафе за углом в домашних тапочках, приглядывать за соседскими детьми и оставлять друг другу ключи в булочной.Лондонская “буферизация”, как мне кажется, несколько другая. Дворов тут тоже нет, улицы субурбов безлики и единообразны, тротуары узки, и на них не играют дети. Все интересное происходит в “третьих местах” вроде паба. Но буферизация, тем не менее, существует: лондонцы не расширяют свой дом наружу, осваивая окрестное пространство (потому что “окрестного пространства” нет, оно плотно упаковано и поделено, там, где заканчивается один дом, немедленно начинается следующий, а для настоящего англичанина нет ничего священнее, чем чужое пространство), а “впускают” город внутрь. Мембрана между городом и домом здесь куда более проницаема, чем в Москве. В среднюю московскую квартиру и за год не заходит столько совершенно посторонних людей, сколько здесь - за неделю. В московской многоэтажке все они останавливаются на дальних подступах: почтальон не проходит дальше нижнего холла; соцопросчики, агитаторы и прочие Свидетели Иеговы посылаются нафиг на лестничной клетке; даже показания счетчика снимаются за пределами квартиры. Здесь же нет всех этих барьеров; дверь открывается - и вы в доме. В гостиной, в кухне. Почтальону предлагают чашку чая, рекламщику местного интернет-провайдера немедленно показывают состояние проводки, доставщики заносят коробки в дальние комнаты, совершеннейшему незнакомцу могут предложить спрятаться от дождя. Представьте себе: я иду к некому человеку по поручению, стучусь, звоню, клиент не открывает и не отвечает на телефонные звонки. Я стучусь к соседям, спрашиваю, не случилось ли чего; мне немедленно предлагают зайти, выпить чаю и подождать его. Соседи. Меня. Совершенно незнакомого человека приглашают провести час или два у них в гостиной просто потому, что сосед задерживается на работе. Крепость? Скорее мембрана: заметная, но очень проницаемая.По-настоящему личное пространство начинается только за дверью спальни. Поэтому, наверное, они так уверены, что у каждого члена семьи должна быть своя комната, хоть бы и размером со спичечный коробок. Вы когда-нибудь удивлялись, почему Гарри Поттер, подкидыш и нахлебник, тем не менее имел собственный чулан под лестницей, а не спал где-нибудь на диване в гостиной, что в России было бы совершенно нормально?Не от хорошей жизни: а потому, что весь остальной дом британца - это буферная зона, в нем всегда есть что-то от города.3. СадыСтереотип совершенно соответствует действительности: британцы помешаны на садоводстве и носятся со своими “приусадебными участками” не меньше, чем американцы - со своими автомобилями. То есть - как с писаной торбой. Смена учебного года в университете непременно сопровождается распродажей-обменом комнатных растений между съезжающими из общежития и въезжающими в него. Если англичанин снимает себе угол дольше чем на месяц, на подоконнике этого угла непременно образуется какой-нибудь горшок с тимьяном. Даже у жителей домов-лодок на лондонских каналах обязательно пристроены на крыше или на задней палубе пара ящиков с зеленью. Но обычно речь идет о back garden: сад британского дома - это не лужайка на Вистерия-Лейн, которую демонстрируют прохожим и соседям и поддерживают в безупречном состоянии (лишь у немногих (ака небедных) лондонцев остались передние садики, большинство их закатаны в асфальт или плитку с целью сэкономить на аренде парковочного места). Настоящий сад находится позади дома, и вот это - действительно крепость: он обычно окружен довольно высокой кирпичной стеной и прикрыт сверху кустами, так что увидеть чужой сад можно разве что с высоты или из окна электрички (к железнодорожным путям часто обращены зады параллельных улиц). Тогда можно увидеть, что эти садики у небогатых лондонцев, как правило, имеют довольно запущенный вид, и находится там все то, что у традиционного российского горожанина ассоциируется со словом “дача”: веревка для сушки белья, старый сломанный велосипед, сарайчик, в котором раньше был туалет (кроме шуток: многие дома особенно на окраинах Лондона помнят времена без центральной канализации. Моя домовладелица, бесценный источник информации и нестарая еще женщина, помнит те времена, когда в Стратфорде приходилось зимой бегать в отдельный огородный сортир), мангал, строительный мусор. Сад имеет ширину дома и надежно отгорожен кирпичной стеной от соседей и улицы, поэтому немного клаустрофобичен.Некоторые превращают этот самый садик в произведение садово-паркового искусства, некоторые запускают, некоторые - закатывают в асфальт, но это очень важно: небольшой кусочек собственного открытого пространства. Это скорее не собственный кусок земли, а личный кусок лондонского неба над головой: многие такие “садики” располагаются на крыше нижнего этажа, то есть представляют собой своего рода веранду. Без своего садика, пусть даже размером с ванну, британцу не жизнь.Подтверждаю: да, это всего лишь маленький пятачок, даже не шесть соток, а гораздо меньше, но возможность каждое утро выйти с чашкой чая в сад и сидеть (пусть даже завернувшись в одеяло) под деревом - дорогого стоит.4. Холодный домЯ живу в викторианском доме - ему больше ста пятидесяти лет, и с крыши иногда падают черепицы. Через стену соседнего проходит сверху до низу огромная трещина, и если сунуть отвертку в выкрошившийся цемент, она без всяких усилий пробьет стену насквозь: это попала в дом немецкая авиабомба. Таких домов в спальных районах Лондона - большинство. Помните, что я сказала про свитер? Да. Здесь не бывает настоящих морозов, поэтому - парадоксально - в домах очень холодно: до самого последнего времени дома строили буквально “в один кирпич”, без всяких утеплителей и изоляции, так что в плане сохранения тепла они недалеко ушли от туристической палатки: дождь не каплет, ветер не задувает - и ладно. Они сырые и щелястые; во многих есть старые неработающие камины, в их трубах свистит ветер и разлагаются мертвые птицы. В большинстве из них нет центрального отопления в привычном нам смысле (которое "когда ж его наконец включат"): то, что бритиши называют "central heating" - это частная газовая колонка, обогревающая один-единственный дом, и во многих домах победнее даже сегодня нет и этого. Но даже при наличии отопления протопить весь дом до привычной нам температуры в 22 градуса стоит поистине неимоверных денег. Поэтому отопление включают только в отдельных комнатах и только в самые лютые зимы; британцы до последнего будут кутаться в свитера и класть грелки под одеяло, потому что прогреть комнату невозможно, тепло мгновенно утекает сквозь стены. Не единожды слышала от британцев, побывавших в России, возгласы безмерного изумления - как тепло у нас в квартирах. Потому что для них “теплый клетчатый плед” - не эстетическое решение, а жизненная необходимость. Зимой самая большая статья электропотребления - обогреватели, самая частая причина пожаров - электроодеяла. Они не держат масло и яйца в холодильнике - зачем, когда ночью температура в кухне падает до 0?Этот холод отражается и на декоре: маленькие комнаты, обилие ковров, тяжелых штор, подушек, пледов, дутых кресел, весь этот плюш и бархат, деревянная обшивка стен, нагромождения тканей - все, чтобы защититься от вездесущих сквозняков и источающих холод стен. Прочувствовать, что это такое, можно, зайдя в музей Денниса Сиверса - удивительное место и самый редко открытый музей в Лондоне: дом лондонского торговца средней руки, как бы замерший во времени в самом начале 19 века. Потому что с тех времен если что и изменилось, то к худшему: викторианская кирпичная кладка крошится, полы просели, черепица разъехалась - но это же Лондон, make do and mend, это все подлатывается и законопачивается. Так что - теплые клетчатые пледы, подушки, ковры, шторы...Не удивительно, что в 60-е молодые британцы так влюбились в скандинавский дизайн: представьте себе, каково прожить жизнь в этом мусорном кошмаре, а потом внезапно оказаться в интерьере в стиле Norwegian wood (когда-нибудь, клянусь, я сяду и напишу, о чем _на самом деле _песня Битлз “Norwegian wood” - это вовсе не норвежский лес, как думают всякие там мураками): простое неотделанное дерево, гладкие белые стены. Понадобилась всеобщая электрификация и новые изоляционные материалы, чтобы сделать такой интерьер возможным.TBC

Guest post: Невероятные приключения американца в Юкейнии

В силу общности языка американцы воспринимают Британию как немного странный филиал собственной страны, что-то типа Калининграда или Крыма; бритиши же относятся к американцам как к полноценным иностранцам, которые озаботились освоить начатки местного языка (да и то только начатки, поэтому им зачастую требуется переводчик).

Американец из солнечной Флориды Скотт Уотерс недавно вернулся из путешествия по Британии и написал краткий отчет. И стал звездой местного интернета=) Он жил не в отелях, а у друзей и родственников, и не только в Лондоне, но и в Оксфорде, Корнуолле и Лестершире, так что его наблюдениям можно верить. Те, кто не был в Британии, могут составить довольно точное и реалистичное представление о ней; те, кто был, могут сравнить впечатления и таким образом составить довольно точное представление об Америке.

Почти все очень вежливые

Еда обычно превосходная

Нет огнестрельного оружия

Все лестницы слишком узкие

Все чуть-чуть по-другому

Пабы закрываются слишком рано

У них левосторонне движение, потому что их автомобили сделаны задом наперед

Паб - это не бар, это общественная гостиная

Вам будет существенно легче жить, если вы любите горох, картошку и сосиски

Холодильники и стиральные машины очень маленькие

Все вокруг старше, меньше и короче

Люди не боятся своих соседей и государства

В бумажных деньгах еще можно разобраться, монеты совершенно непонятные

У всех есть стиральные машинки, но сушильных нет

Отдельные краны для горячей и холодной воды. Да, это правда.

Свет в ванной включается с помощью шнурка, свисающего с потолка.

Все вывески очень красивые, с дизайнерскими шрифтами, законченными предложениями и правильной грамматикой

Нет такого понятия как “дресс-код”

Двери закрываются сами, но открываются не всегда

Они едят, держа вилку наоборот

Англичане так же носятся со своими садами, как американцы - со своими машинами

Они не пользуются скатертями и салфетками. Может, они просто более аккуратные?

У каждой розетки на стене есть выключатель

Почти не видно полиции и полицейских машин

5,000 лет назад кто-то нагромоздил камни друг на друга, и до сих пор никто не въезжает, зачем

Если на улицах попадаются полицейские, чаще всего это мужчина и женщина, и они улыбаются

Черные - просто люди как люди. У них не было рабства

Вся еда подается с чипсами (они так называют картошку фри). Их едят с уксусом.

Соус HP лучше, чем кетчуп

Обаму считают героем, а Буша - идиотом

После рыбы с чипсами, самая популярная еда - карри

К системе управления температурой воды в душе требуется подробная инструкция

Они  варят все подряд

Они иногда оставляют велосипеды непристегнутыми

Часто можно увидеть людей, которые по-другому одеты и говорят на других языках

Все гаджеты нормально работают, нужно просто купить переходник

Почти у всех вокруг образование лучше, чем у нас

Если кто-то купил вам выпить, ты должен купить выпить ему

Нет огнестрельного оружия

Смотрите направо, проходите слева. Не наоборот.

Избегайте британского вина и французского пива

Научиться есть, держа вилку в левой руке, не так уж сложно. Иначе все вокруг понимают, что вы американец.

Многие улицы шириной с тротуар

Кондиционеров нет. Вместо того, чтобы включить обогреватель, наденьте свитер.

Бензин называется “petrol”, стоит примерно $6 за галлон и считается на литры

Если превысишь скорость на шоссе - получишь штраф. Обязательно. Всегда.

Не обязательно оставлять чаевые!

Шотландия, Уэльс, Ирландия и Корнуолл - отдельные страны

Только у 14% американцев есть паспорт. Здесь - у всех.

Вы платите за покупку ровно столько, сколько написано на ценнике, потому что налог (VAT) уже включен

Ходить пешком - любимое национальное развлечение

Их ТВ выглядит и звучит лучше, чем наше

Они сняли все указатели и таблички с названиями улиц во время Второй Мировой, но еще не все вернули на место

Все ценят хорошую шутку

НЕТ ОГНЕСТРЕЛЬНОГО ОРУЖИЯ

Собаки очень хорошо воспитаны, и с ними пускают везде

Можно сесть на автобус и оказаться в Париже

Все вокруг знаю нашу историю лучше, чем мы сами

Радио все еще очень даже востребовано. ВВС радио весьма ничего

Газеты иногда просто ужасные

Все стоит так же, но наши деньги имеют меньшую ценность, поэтому все цены нужно умножить на два, чтобы понять, сколько ты на самом деле платишь

Пиво подают в больших, наполненных до краев, настоящих пинтовых стаканах, и чем ближе пивоварня к пабу - тем лучше пиво

Они не держат масло и яйца в холодильнике

Пиво не теплое, каждый сорт подается при правильной температуре

Сидр алкогольный, и это круто

Слишком много сидра - это боль

Деньги - это просто: 1-2-5-10-20-50 пенсов,  потом £1-£2-£5-£10 - купюры. Четвертаков у них нет

По сравнению с их купюрами наши выглядят как игрушечные деньги из Монополии

Они не наклеивают смешные стикеры на бамперы

Многие дверные ручки, дома и инструменты старше, чем Америка

Старые убитые автомобили запрещены законом

Если на чем-то написано “Построено в 456г.” - они не потеряли единицу

Пирог называется “пудинг”, мороженое называется “пудинг”, любой десерт называется “пудинг”. Даже пудинг.

BBC 4  - это NPR

Все закрывается в шесть вечера

Очень мало курильщиков; те, кто курит, сворачивают самокрутки

Вы - это ваш акцент

Футбол - это религия. Религия - это спорт

Европейцы одеваются лучше, чем бритиши, мы - хуже

Поезда действительно ходят по расписанию. Опоздание на три минуты - повод для беспокойства

Напитки подают без льда

Гораздо меньше толстых людей

Очень много здоровых пожилых людей, которые активно участвуют в жизни, а не сидят дома перед телевизором

Если вам за 60, вы получаете бесплатное телевидение и проездные на автобус и поезд

Демонстрировать ваши политические или религиозные пристрастия считается очень дурным тоном

В каждом пабе есть штатный алкаш

У них есть бесплатная медицина, которая действительно работает, но они все равно жалуются

Пироги - один из ключевых продуктов питания

Кофе у них так себе, но изумительный чай

Нет огнестрельного оружия. То есть вообще.

Подогретые полотенца!!

[Версия этого текста опубликована в "Новой Газете" от 18.09.2015]

Спрашивали - отвечаем.

Год в Англии - стране с не самой лучшей репутацией в отношении гостеприимства к мигрантам - и я уже смотрю на основные реакции белого населения на “понаехавших” с легким ужасом и давящим чувством отчуждения. Отчуждения - потому что я даже не знаю что ответить, только пожать плечами. И это касается не политических вопросов относительно сирийских беженцев, не глобальных вопросов “конфликта цивилизаций”... Я просто ловлю себя на том, что смотрю теперь на мир другими глазами. Вернее, пытаюсь смотреть - обе точки зрения, и “старая”, и “новая”, доступны, и я могу переключаться между ними; тем мощнее ощущение разницы.

Я помню, как много лет назад, еще в школе, прочитала одолженную подругой “Мечеть Парижской Богоматери”. Помню свои ужас и отвращение: столько ненависти было в этой книге. А теперь, по мере того, как фабула потихоньку сбывается, я вижу ту же ненависть, просачивающуюся между строк самых либеральных, самых свободомыслящих дискурсов.

Инга Ильм пишет:

"Да и я сама, бесконечно, как невротик, теперь считала про себя при пешем ходе, черный, белый, черный, черный, белый, желтый. И правда в том, что теперь лик плывущей навстречу толпы не подсказывал мне новый узел шарфа, покрой рукава, манеру носить шляпку или название симпатичного магазина.

Напротив, он оживлял в моей памяти лишь тяжелые сцены, например те, что остались после прогулки к Сен-Дени, великому собору, чести нации – усыпальницы французских королей. Ныне скелет этого первого, еще полу-готического создания утопает посредине варварского поселения, куда не осмеливается въезжать полиция и куда нас отказался везти белый водитель на приличной машине, оттого нам пришлось идти три квартала пешком по искалеченными бунтами предместьям. Вспоминались и гибнувшие на глазах районы столицы, да что там целые города центральной и прибрежной Франции. Накануне трагедии в редакции парижского журнала, я искренне изумлялась, стоя в плотной арабской толпе на ступенях Сакре-Кёр, великой терпимости французов”.

Только сегодня я прошла по лондонской Брик-Лейн. Застала разношерстную толпу, выходящую из мечети; зашла в еврейскую лавку с бейглами; во въетнамскую лавку; в соседнюю индийскую лавку, всю расписанную санскритской вязью; просто шаталась в солнечной, пестрой уличной толпе. Здесь лица - любого возможного цвета (включая зеленый); здесь встречаются знаки всех религий (включая Макаронного Монстра). И это не тяжелое зрелище; напротив - радостное. Если уметь правильно смотреть, если не проводить эту невидимую границу. Потому что ее нет. 

В Лондоне встретить негра (простите, я отстал от эволюции политкорректного дискурса - кажется, это снова приличный термин? Не важно) - далеко не значит встретить мигранта. Негры, арабы, китайцы, пакистанцы, индийцы - гордые, красивые в своих национальных одеждах; а подойди, спроси - шанс 50/50, что они родились и выросли в Лондоне, или в Брайтоне, или в Бирмингеме, или в овечьих полях Уилтшира, или в холмах Уэльса. Черный, белый, черный, белый, желтый: все - британцы. Очен быстро отучаешься судить о людях по цвету кожи, пару раз испытав острое смущение, неизменно следующее за таким примерно диалогом: 

- А ты откуда (белая девочка)? 

- Из России, из Москвы. Учиться приехала. А вы откуда (индиец в роскошном тюрбане)? 

- Из Бристоля…

Так-то. Черный, желтый, красный, голубой: они здесь - свои. А я - понаехала. Молчи, белая девочка, молчи, носитель европейских ценностей. Здесь нет элоев и морлоков, квенди и варваров, нет здесь ни эллина, ни иудея.

Терпимость британцев была испытана на прочность в 70-80-е, когда произошел наплыв мигрантов из Индии и Пакистана; тогда были и погромы, и преступления на почве расизма. Но и тогда уже к людям другого цвета кожи относились гораздо спокойнее. Когда Штаты еще только воевали за независимость, в Британской Империи вовсю торговали свободные купцы и землевладельцы самого разного цвета кожи; да что там, вспомните “Отелло”! Сейчас это, наверное, самая “взрывная” из шекспировских пьес; в первую очередь - за счет ее парадоксальности: нигде во всей пьесе вы не найдете связи между тем, что герой - мавр, и его действиями. Теперешние интерпретаторы не знают, как это понимать вообще: то ли Шекспир осуждает агрессивность мавров, то ли наоборот, показывает благородство и способность занимать высокое положение в обществе? Доверить роль Отелло черному актеру - это расизм или representation? Такой вот подлинный colorblind; сегодняшним либералам есть чему поучиться у Шекспира.

В общем, к настоящему моменту тонкое искусство расовых и религиозных предрассудков у лондонцев, кажется, атрофировалось начисто. Не умеют они это, и все тут. Даже спросишь, бывало: “А вот расизм?..” - “А? Чего? А как это?”

Может, и наследственное чувство вины за многовековые “понаезды” в самые разные уголки мира сказывается; у французов, вроде бы, должно быть не меньше, но как-то вот…

Photo (c) Luke Hymann

Проблема миграции при таком раскладе, при такой “colorblind” оптике, принимает неожиданные и непривычные для русского человека формы (такие, как проблема колонизации Австралии, например). Сегодня наплыв нелегалов из “просвещенной Европы” - тех же итальянцев, поляков и французов - беспокоит британцев гораздо больше, нежели люди другого цвета кожи или религии. Ультраправые Британская Национальная Партия, BNP, и UKIP, которая больше всех ратует за ограничение иммиграции (впрочем, UKIP - объект насмешек и презрения среди основной массы населения, потому что именно так в Британии относятся к национализму - не с опаской, не с ненавистью, а со смехом и презрением) - в первую очередь борется за ограничение европейской миграции и прекращение преимуществ иммигрантов из ЕС перед всем остальным миром: почему, спрашивается, любой дурак с польским паспортом может приехать в Британию работать, а талантливый и полезный сириец - нет? Потому что все они уже настолько интегрированы в национальную экономику, что никто больше не стыдится признать, что, например, без индийских и тайваньских медсестер загнется национальное здравоохранение.

Это не значит, что нет конфликтов. Все помнят же, как пару лет назад обездоленные лондонцы жгли и громили магазины? Среди них было много “понаехавших”, да; но много было и вполне себе белых христиан. В Лондне очень четкое деление на районы: престижные и упадочные, финансовые и богемные, чинные и преступные. Почтовый индекс - как клеймо на лбу. Только вот в нем нет ни одного национального гетто. И процветают, и воруют здесь все вместе, невзирая на цвет кожи и религию. Действуют другие операторы ненависти - классовые, экономические, образовательные. Человек, зарабатывающий втрое больше своего соседа, скорее всего Oxbridge twat - тех, у кого хватило денег на Оксфорд или Кембридж, рядовые англичане ненавидят лютой классовой ненавистью - но этот Oxbridge twat с равным успехом может оказаться китайцем, индийцем, пакистанцем, африканцем, мусульманином, буддистом, вудуистом.

Американские борцы за права человека сейчас мучительно пытаются доказать то же самое: черные бунтуют в Фергюсоне и прочих местах не потому, что они черные (это как раз логика полиции и государства), а потому, что они обездолены, потому что лишены многих очевидных привилегий, потому что все еще испытывают действие расовых предрассудков, загоняющих их в нищету и невежество. Повторяем по слогам: не черные бунтуют, а обездоленные; не мусульмане заполонили Францию, а экономические переселенцы; не мусульмане строят палаточные городки вдоль дорог Германии, а беженцы от войны.

Кажется, меня изменили навсегда: каждый раз, когда я слышу рассуждения о миграции, упоминающие цвет кожи или религию, у меня что-то сворачивается внутри, как кислое молоко. Вы расисты, господа; расисты и религиозные фанатики, если вы все еще считаете на улицах лица с другим цветом кожи, или другим разрезом глаз, или в хиджабах, или в чалмах, или в шальвар-камизе. Вы расисты, когда говорите, что “невозможно” игнорировать расово-религиозный аспект этого “переселения народов”. Возможно. Нужно просто научиться смотреть. Перестать считать хиджабы в толпе. Перестать говорить “мы” и “они”.

Это возможно, я видела. Приезжайте, пройдитесь по Брик-Лейн.

"Путь от согласной к гласной, легкая поступь ритма, текстура – вот что доставляло мне наслаждение. Точно так, как другим западает в память мелодия, мне западали в память слова и фразы. Я мог, к примеру, проснуться и обнаружить, что к губам моим прилипли слова: «Восстав поутру молчаливо». И я твердил их под душем, твердил, пока закипал чайник, твердил, залезая в почтовый ящик. А случалось, и целый день".

(с) Стивен Фрай

Pernickety - чудесное словцо, означающее что-то вроде “крохоборство” (как у ВЮ: “философское крохоборство”), кто-то навязчиво внимательный к деталям, придирчивый, мелочный (но почти без негативного подтекста). В британском английском тонны таких слов, что очень быстро приводит на ум гипотезу Сепира-Уорфа, которая, конечно, провалилась как таковая, но метафора осталась: если верить, что у инуитов действительно 17 слов для снега из-за того, что снег очень важен в их жизни, то это очень хорошо объясняет, почему у бритишей так много слов для обозначения придирчивости к деталям: fussy, finicky, fastidious, faddish, finical, dainty, punctilious, hair-splitting, nitpicking, picky, faddy, stickling, scrupulous…

Но есть и мой любимый противоположный случай:

sangfroid - хладнокровие. Фундаментально британское качество - настолько британское, что называется французским словом, потому что для бриттов это всегда было так естественно, что им и в голову не приходило, что это надо как-то специально называть.

Есть “ложные враги переводчика” - слова, которые ну никак не ожидаешь, что переведутся, да еще и в виде точного этимологического аналога; а они ррраз - и переводятся! Иногда не вполне ожидаемым образом, но очень точно.

Squirrel away - зажать, запасти, прикарманить, припрятать и не вернуть.

Eye-searing - буквально, вырвиглазный. Цвет или узор.

Сontraption - обожаю это слово. Словарь переводит его как “устройство” или “приспособление”, но это точнейший аналог неформального русско-украинского слова “приспособа”, которое я тоже очень люблю. Приспособление - это все-таки device или unit, а contraption - это именно приспособа: что-то корявое, неудобное, сделанное из подручных материалов или не совсем по назначению используемое.

Turnout - явка, на выборах или на мероприятии, замечательно совпадает с разговорным turn up - объявиться.

Настоящих “ложных друзей переводчика” тысячи, учебников по ним столько же, но продолжают регулярно резать мне глаз в переводных текстах:

By all means - это не “любыми средствами”, а непременно, разумеется, конечно же! Всепренепременнейше.

Хулиганский (в положительном смысле) - roguish. Hooligan - куда более конкретное и сильное слово, потому что оригинально английское.

Есть, с другой стороны, слова, которые я страстно люблю в английском непереводимость которых причиняет мне почти физическую боль.

blarney - чудесное ирландское словцо, означающее ахинея, треп, пустая похвальба. Рекламные саморасхваливающие тексты - это вот оно. Произносится с вкусным ирландским раскатом глубоко в гортани и носовым n на -arn-:

excruciating - и “мучительный”, и “вымученный”, но если русское слово отзывается скорее тянущей зубной болью или мычанием рожающей коровы, то в английском excruciating прямо-таки слышится влажный костный хруст чего-то сокрушаемого тупым тяжелым предметом. Это сизифов труд в тот момент, когда камень срывается с вершины.

Я запоминаю слова сотнями - слова, которые никогда не встретишь ни в одном учебнике, и которые могут пригодиться ровно один раз в жизни.

Никто, например, не предупреждал меня, что для семинара по Фуко мне придется ввыписать себе на листочек для стремительного заучивания ворох математических терминов: infinitesimal calculus, derivative, prime numbers, fuzzy set (это слово меня регулярно смешит. Понятно, что это “нечеткое множество”, но та часть моего мозга, которая думает по-русски, все равно сначала машинально переводит fuzzy согласно его первому значению - "пушистое”. Пушистое множество=))

Tadpole - головастик.

Weir - порог (на реке).

Cowl - клобук.

Господи, зачем?! Зачем у меня в голове все это?!!

Наверняка никто не знает, что в английском языке слово, обозначающее крестовую отвертку (я так и вижу своих давних знакомых, кивающих на этом месте: Лин такая Лин, естественно, первое, что Лин выяснила - это как называется по-английски крестовая отвертка.) - так вот, крестовая отвертка в английском языке - эпоним. То есть как мы все копировальные аппараты называем ксероксами, а все подгузники - памперсами, хотя и то и другое - торговые марки. Так вот, в английском языке просто отвертка называется screwdriver, а крестовая - Phillips.

А еще есть чудесное выражение “Birmingham screwdriver”. Жители промышленного города Бирмингема во всей остальной Британии славятся… скажем так, незамысловатостью методов. Поэтому бирмингемская отвертка - это молоток:) Выражение, таким образом, означает нечто прямо противоположное “забиванию гвоздей микроскопом”.

Помимо прочего, я с удовольствием ловлю молодежный сленг (в университете уже так не говорят - только если пижонства ради): aggro, bootilicious, CBA (так и произносится, си-би-эй, аббревиатура от Can't Be Arsed).

Ни разу не слышала, чтобы кто-то при мне всерьез произносил bee's knees, подозреваю, что это такой же миф, как и "шнурки в стакане”. Зато в ходу мои любимые дурацкие портманто-преувеличения: stupendous, awesometastic, humongous, ginormous, staggerrific, аwesomesauce!

И, конечно, бесконечный спектр британских ругательств. Обожаю английский мат. И, вопреки общепринятому заблуждению, он вовсе не состоит из двух слов fuck и shit. Английский мат (по крайней мере в его британской версии) восхитителен в своей креативности и многофункциональности.

У каждого, как я успела заметить, вырабатывается своя любимая комбинация легких ругательств для выражения бытовой фрустрации, изумления или восхищения: личный эквивалент “Черт побери!” (“Goddammit!”, как советовал нам Фигаро в исполнении Андрея Миронова, способно заменить не один десяток обиходных слов - кстати, по нему  легко отличить американца от англичанина: англичане никогда не говорят “Goddammit!” - они говорят “Bloody hell”. Обычно. Чаще всего. На самом деле, все говорят разное. Эта лингвистическая привычка, как правило, стабильна и индивидуальна, как личная печать. Из телевизора мы знаем, что Джеймс Мэй говорит “Bloody Norah!”, Гордон Рамзи говорит “Holy mackerel!”, Алан Дэвис говорит “Blimey!" - а я вот, сама не знаю как, заимела в "личные печати” “Freakin’ hell!”

...Продолжение следует.

Не левеется (наш ответ Пусси Райот, Кириллу Мартынову и т.д.)

(Дисклеймер: дальше следуют попытки вашего покорного слуги рассуждать о политике. В которой ваш покорный ничего не смыслит и только изредка почитывает газеты. Все встречающиеся ниже идиотизмы на совести автора и не являются плодом вашего воображения. Если кто-то скажет, что мне нужен политический ликбез - да, нужен).

Если верить этому тесту, я самый что ни на есть левак и либерал. Это если дать волю своему идеализму. 

Проблема в том, что быть левым и голосовать за левых - это не одно и то же.

Для начала, даже по легенде к этому тесту видно, что оппозиция между, например, либералами и консерваторами проведена не по единому основанию. Консерваторы - это “те, кто стремится сохранить традиционные ценности”, а либералы - это “те, кто за свободный рынок”? Что за чушь, господа логики? Мне пытаются контрабандой протащить факт, что традиционные ценности несовместимы со свободным рынком; а поскольку это давно уже не так, возникает идиотская ситуация, которая сейчас царит в британской политике: все партии “либеральны”, все выступают за все хорошее и против всего плохого, и непонятно, чем они вообще друг от друга отличаются. Различать их можно только по экономическим программам: кто на что собирается тратить деньги.

Тут, кажется, все несколько понятнее: либералы оказываются ближе к правым в их идее “государства как ночного сторожа”, которое должно лезть в жизнь своих граждан по минимуму, что совпадает с мыслью о минимальном ограничении рынка. Что, естественно, меня как представителя социально не слишком обеспеченного слоя населения совершенно не радует, поскольку… (см. любой список негативных эффектов капитализма: прекариат, корпоративная диктатура, проблемы с социальными лифтами, банковский кризис и т.д.). Консервативный либерализм - это политическая позиция upper- и middle-class, которые уже заработали сами себе на хлеб с маслом и не желают делиться с теми, кому повезло меньше. А ведь так красиво выглядит на обложке: негативная свобода, все дела…

Приписанная мне лево-либеральная позиция вообще описана парадоксально: “люди, которые стремятся к балансу между индивидуальной свободой и социальной справедливостью”. Да все позиции стремятся к такому балансу! Только результат получается разный.

Но вообще-то я не об этом.

Голосовать за левых - это экзистенциальный выбор, затрагивающий самые неожиданные стороны личности; это не столько политическая позиция, сколько образ жизни. Ты выбираешь не политический курс, а принадлежность к некоторому сообществу. В Америке невозможно быть консерватором и не быть при этом христианином. В Британии можно. В современной России технически невозможно быть коммунистом; даже если очень хочется - придется изобрести какое-то другое название. В силу множества общественно-политически-исторически-психологических причин - и левые, и правые как они представлены в виде политических партий идут в комплекте с определенным набором целей и ценностей. "Тефтель с рисом, котлета с картошкой, менять нельзя”. И если с базовыми идеями я худо-бедно могу определиться, то с “гарниром” у меня всегда начинаются проблемы.

Чтобы объяснить, в чем моя проблема с “гарниром” левых, придется сначала объяснить суть одного очень важного английского понятия - common sense. Здравый смысл.

Это нечто большее, чем просто совокупность обыденных представлений о мире. Для англичан common sense - это то, что отличает дееспособного человека от идиота: некая минимальная способность ориентироваться в окружающем мире. Они не будут, как американцы, писать в инструкции к микроволновке, что в ней нельзя сушить детей и кошек - для этого есть здравый смысл. Они не будут, как немцы, останавливать машину перед совершенно пустым пешеходным переходом - здравый смысл важнее правил. Они не будут тащить кого-то в суд, если пострадавший - претендент на премию Дарвина. Нет, серьезно: британская судебная система (прецедентная, как все, наверное, помнят) основана на идее “reasonable person”, или, как на полном серьезе называют этого виртуального персонажа барристеры, “the man on the Clapham omnibus”. Здравомыслящий человек без специального юридического образования, но не совсем без мозгов. И одновременно - гарантированная минимальная доза либерализма: некоторые вещи не предписываются законодательством или инструкциями, потому что формализовывать их - значит оскорблять умственные способности человека.

George William Joy - The Bayswater Omnibus

Но здравый смысл глубже. Это не лишенная воображения “обыденная установка”; это необходимый reality check, фрейдовское Эго, которое прибрасывает желания Ид и ограничения Суперэго к условиям реальности. В философии самая “здраво-смысленная” философия - это вовсе не Локк и не Юм, а вовсе даже кантовская критика - которая вопрошание об условиях возможности. Он мещанин, в конце концов; помните, у Гейне - “И в Канте и в Робеспьере в наивысшей степени было воплощено мещанство: природою им обоим суждено было взвешивать сахар и кофе…” Вот критика - “философская паранойя”, как обзывают ее спекулятивные реалисты - этот самый reality check и есть: это все конечно очень интересно, что вы тут говорите, но откуда вы это знаете? Каковы условия возможности? Если кофе такой хороший, то почему такой дешевый?

В теории, я согласна с левыми. Ну, то есть, как формулировал незабвенный Ст.М., некоторые вещи (например, жизнь, здоровье, образование) не должны являться предметом купли-продажи. Если вы считаете так же - вы социалист. Значит, я социалист? Левак? Пойти проголосовать за Эда Миллибэнда? (Ох, проcтите, после последних выборов Миллибэнд уже ex-parrot, кого они там выберут дальше). Или за “тру левых” - трейд-юнионистов или Британскую Социалистическую партию?

В теории, левые проекты мне нравятся гораздо больше. Надо перестать урезать социальные расходы; надо сохранить бесплатную медицину; надо снизить цены на образование.

Но тут поднимает голову мой внутренний Кант, мой собственный common sense: а где деньги взять? Вы пишете в предвыборной программе, что потратите еще восемь миллиардов на здравоохранение; а откуда вы, черт возьми, возьмете восемь миллиардов? You say you got a real solution? Well, you know, we'd all love to see the plan. А давайте сделаем все образование бесплатным! Отлично, а как?

Эти вопросы - стандартная риторика правых. Английские правые выступают не столько от имени консервативных ценностей (хотя они тоже идут бесплатным приложением), сколько от имени реализма: “вы рассуждаете о том, что дОлжно, а мы делаем то, что можно”. Логика правых - это логика “Капиталистического реализма”, да. А еще это эффективный риторический прием, хорошо загоняющий левых в “политику малых дел”, но главное - он бьет в цель. У левых действительно страшная проблема с практическими техническими решениями, и чем радикальнее левые - тем хуже.

Помимо прожектерства, у британских левых есть еще одно свойство.

Его сформулировал еще давным-давно (в соответствующе злобной манере) ярый анти-социалист Джордж Оруэлл:

"In addition to this there is the horrible — the really disquieting — prevalence of cranks wherever Socialists are gathered together. One sometimes gets the impression that the mere words "Socialism" and "Communism" draw towards them with magnetic force every fruit-juice drinker, nudist, sandal-wearer, sex-maniac, Quaker, "Nature Cure" quack, pacifist, and feminist in England”.

И ведь так оно и есть, хорошо это или плохо. Насчет сексоголиков не знаю, а в остальном список полный. И все было бы хорошо, если бы эти безусловно полезные и правильные инициативы не переходили границы… да, здравого смысла.

Хороший пример, позаимствованный мною, разумеется, у старого тори Джереми Кларксона:

Суть: хорошим тоном среди левых считается водить Toyota Prius, потому что он “зеленый” и экологичный. Но при этом, если разобраться, выясняется, что, чтобы сделать Приус (добыть в Канаде никель для батарей, доставить его на дизельном судне в Китай, сделать там батареи, доставить их на дизельном судне в Британию, и т.д.), уходит гораздо больше энергии и углеводородов, чем он способен сэкономить. Не говоря уже о том, что электричество пока тоже по большей части отнюдь не “чистая” энергия. Не знаю, правда ли это (мне попадались в сети данные, как опровергающие, так и подтверждающие этот подсчет). Но это хорошая иллюстрация логического провала в неплохой, в общем-то, затее.

Я не знаю, как так получилось, что левые сошлись с зелеными - возможно, дело в общем антикорпоративизме. Антикорпоративизм - это хорошо. А вот манечка на сортировку мусора (про которую все знают, что эффект ее нулевой) - уже менее весело.

Предположение, что все повседневные экологические инициативы действительно призваны только избавить обывателя от чувства вины, начинает казаться мне все более справедливым. First world problems?

То же касается солидаризации левых с феминизмом и всякого рода меньшинствами, а также борьбой с расизмом. Я понимаю, что у них во многом общая история, общий враг и общая идея равенства.

Но практические решения обычно ограничиваются запретом произносить слово “цветной”. То есть борьба лозунгами. Опять же, я не идиот, я знаю, что слова имеют силу. Но это не абсолют, который стоит принимать на веру: слова имеют силу, но какую именно, и как конкретно они определяют социальную реальность - предмет очень сложных и тонких исследований. Практических исследований, а не голословных спекуляций. Да, чтобы поменять систему, необходимо, в частности, поменять словарь; но просто поменять словарь и считать, что битва выиграна - идиотизм. Из-за этого возникает ощутимое расхождение между словами и реальностью, своего рода “толерантный новояз”, который не менее репрессивен, чем любой другой официальный словарь. В по-настоящему гендерно равном обществе никому не пришло бы в голову называться “редакторками”, потому что мужской род - это грамматическое свойство слова “редактор”. Если новояз приходится насаждать репрессивными мерами - значит, он не отвечает положению дел, пытается симулировать ситуацию, которой нет. Точно так же и с экологическим движением: репрессиями пересадить всех на электрокары - это фальшивка, симуляция, потому что достаточно дешевых, эффективных и удобных электрокаров не существует. А чтобы они появились, нужно инвестировать в разработки  - то есть в автомобильную индустрию, потому что кто ж еще будет ими заниматься. Но быть зеленым и инвестировать в автомобильную индустрию - оксюморон. А ведь просто цепочка чуть-чуть длиннее, а? Булки не растут на деревьях, электричество в розетке не поступает прямо с Солнца. А попытка проследить эту цепочку - это вопрос об условиях возможности, мещанский вопрос от здравого смысла, риторика правых.

Возможно, в этом и разгадка идиотизма левых? Что здравый смысл, способность задавать вопросы об условиях возможности, был когда-то присвоен правыми, и поэтому пользоваться им западло?

Как-то глупо получается. Я, обычный обыватель, который сам не может распланировать бюджет государства (да что там, я свой собственный-то не всегда свожу), смотрю на людей, которые говорят, что могут. Одни ставят прекрасные, симпатичные мне цели, но при этом во всем остальном демонстрируют такой клинический идиотизм, что мне просто неловко находиться с ними в одной компании. Другие кажутся вменяемыми людьми, но эта вменяемость не сулит ничего хорошего в плане декларируемых целей.

Как-то все неправильно.

Вот поэтому я левак, но голосовал бы я за правых. Возможно, по той же причине англичане - народ здравого смысла - снова выбрали Кэмерона.

Music: The Beatles - Revolution (live)

Я уже написала длинный пост о парадоксах, которые порождает стремление сохранить в неприкосновенности “историческую часть” городов. И вот мне представился случай побывать в Варшаве - которая представляет собой, кажется, клинический случай неспособности жить со своей историей. Настолько странный и чуждый мне город, что примирить меня с ним смогли только библиотека Варшавского Университета и саундтрек к “Отелю Гранд-Будапешт”.

Варшава на первый взгляд производит впечатление тихого европейского городка, захваченного совком. По большей части - конструктивизм с элементами сталинского ампира (высотка Дворца науки и культуры - родная сестра московских семи), со всеми его проблемами (восьмиполосные шоссе в центре города, утомительной ширины площади, однообразные фасады, полное отсутствие уединения). Вкрапления двадцать первого века (недостроенная хипстерская набережная в духе Парка Горького и совершенно неописуемая стимпанк-библиотека с садом на крыше). И исторический центр - лабиринт очаровательных старинных домиков и площадей, остатки крепостной стены, брусчатка, зеленые дворы, крутыми ступенями спускающиеся к берегу Вислы, кованые фонари, уличные кафе...

Типичное очарование старинных европейских городов вроде Праги или Риги. Но находиться там немного жутковато - если знать один нюанс...

Дело в том, что центра Варшавы не существует с 1944 года. После неудачного восстания против немецкой оккупации Гитлер приказал вбомбить город в землю, и Люфтваффе подошли к задаче со всей ответственностью. Путеводители называют цифру 85% разрушений - больше было только в Хиросиме и Нагасаки. Исторический центр, все эти милые средневековые улочки, крепость, костелы, гетто - море битого кирпича. Которое затем тридцать лет скрупулезно восстанавливали по сохранившимся чертежам, полотнам художников (спасибо фотографически-точному Каналетто) и воспоминаниям.  

Восстанавливали очень аккуратно - на первый взгляд. Но мощные контрфорсы домов на крутом берегу Вислы декоративны - они не нужны для современных строительных растворов. Изящная гризайль на фасадах воспроизведена потому, что кто-то сказал, что она была там - не для того, чтобы придать узнаваемость дому. Все сколы и потертости на ней тщательно продуманны.

Эту брусчатку не скругляли веками конские подковы. Башня старинной крепости построена из нового кирпича. Даже фундаменты явно не все на своих местах - улочки Старого Города слишком широки, чтобы быть средневековыми. Это, наверное, единственное место в мире, где можно со всеми удобствами жить в старинных домах: в окнах под выбеленное дождем дерево тщательно замаскированы стеклопакеты, так что и внутри наверняка не скрипят гнилые полы, никаких проблем с проводкой, ванные просторны, и от мокрых стен не отслаиваются многовековые пласты обоев.

И это заставляет меня по-настоящему беспокоиться за судьбу их жителей.

Когда это называется словами, уместными для путеводителя по городу - реставрация, восстановление, сохранение - это выглядит вменяемо и даже благородно: такая самоотверженная забота об историческом наследии! Но города - это люди; давайте транспонируем коллективную психологию в индивидуальную. Представьте себе, допустим, человека, у которого сгорел дом. Горевать об утраченных знаках прошлого - нормально. Но представьте, что этот человек берется отстраивать свой дом заново по тем же планам и чертежам. Представьте, что он покупает для нового дома такую же мебель, какая была в старом, разыскивает точно такие же обои, обивку, занавески. Скупает у букинистов книги, соответствующие его тщательно каталогизированной библиотеке, и расставляет их по полкам в том же порядке. Заказывает знакомому копиисту воспроизвести по сохранившимся фотографиям портрет прадедушки, висевший в гостиной, с тщательной стилизацией под художника 19 века… Я думаю, вы посоветовали бы такому человеку при первой возможности заглянуть к психологу, да?

Вот примерно это, по-моему, произошло с Варшавой.

Это заметно даже в текстах. Вот я пытаюсь найти информацию о главной варшавской синагоге. Читаю статью на официальном сайте Музея еврейской истории: архитектор, дата открытия, “величайшая синагога”, описание, размеры, высота, восторженные цитаты архитектурных критиков, ссылка на GoogleMaps с адресом. И только в конце, кратко, как бы мимоходом: взорвана в 1943-м, даже фотографических изображений почти не существует, сейчас на этом месте небоскреб.

Как будто Варшава отчаянно пытается забыть факт разрушения и в этом усилии навязчиво воспроизводит его.

Есть все-таки что-то нездоровое в подобном обсессивном отношении к истории. Уэса Андерсона обвиняли в “эстетизации ностальгии”; но это не ностальгия, это что-то совсем другое.

И только что мне наконец пришло в голову, что.

На заре фотографического искусства получила краткое распространение жутковатая традиция - фотографироваться с мертвыми родственниками. Любимых покойных дедушек, тетушек, и даже детей одевали, подкрашивали лица, усаживали с помощью разнообразных поддержек в “живые” позы, окружали любимыми безделушками и часто даже позировали вместе с ними. Как будто восстанавливая те групповые фото, которе не успели сделать с живыми.

Понимают ли японские туристы, общелкивающие возрожденную Варшаву на селфи-палки, что в результате получается примерно то же самое? Старый Город умер, уничтожен; но его воскресили, подкрасили, придали ему "живой” вид и теперь фотографируют и продают туристам, потому что не успели этого сделать до войны.  

Да, уничтожение исторического центра Варшавы - это, конечно, огромная трагедия; но сколько на свете городов, которые были уничтожены и отстроены заново - в том стиле, популярность которого пришлась на дату стройки! Лондон горел; центры Парижа и Вены даже бомбить не пришлось - их разнесли по кирпичику реформаторы; из более современных примеров - мой любимый норвежский городок Олесунн, который полностью выгорел в самом начале 20 века и был полностью отстроен в стиле ар-нуво, и теперь представляет собой совершенно завораживающее зрелище.

Да и жертвы бомбежек Второй Мировой - не исключение, взять хоть немецкий Дрезден, или английский Ковентри, или французский Гавр. Да, их отстраивали в 50-60-е, в соответствующем стиле. Выглядит для современного глаза не слишком приятно, но архитектурные историки всего мира умоляют жителей Гавра потерпеть - еще лет тридцать-пятьдесят, и  панельные бетонные массивы 50-х станут бережно охраняемыми шедеврами эпохи брутализма. Посреди Ковентри рядом с развалинами разбомбленного готического собора стоит новый - во всем своем бетонно-панельном величии.

Центр Варшавы сейчас - памятник Юнеско, но я, честно говоря, не понимаю, почему. Была проделана огромная работа, да; но в результате получилась не старая Варшава, а… В лучшем случае - декорация к фильму, туристический аттракцион, оживший Каналетто. В худшем - тяжелая форма массового психоза, расписка целого города в неспособности пережить травму и принять свое прошлое.

Возможно, для Варшавы лучше было бы стать целиком панельно-бетонной.

Какие все-таки народы разные. Не в обиду полякам будь сказано ни в коем случае (это вопрос индивидуальной гиперчувствительности, тем более что поляки, как мне кажется, во многом похожи на русских). Но у меня сразу в аэропорту, в варшавском Модлине, щелкнуло. Сижу себе, пью кофе, листаю фейсбук. Милая девушка за соседним столом тоже сидит с ноутбуком и в какой-то момент говорит мне, что ей нужно на минутку отойти, и просит приглядеть за ее вещами.

Я потом делаю то же самое. Совершенно нормальный жест, да?

Только мне мгновенно вспоминается, как буквально вчера я зашла в паб в Шордиче спросить дорогу. Взяла, как полагается в таких случаях, пинту сидра, заодно нашла в углу розетку и повесила заряжаться невовремя сдохший телефон. А поскольку мне сказали, что музей Денниса Сиверса, который я искала, буквально на другой стороне улицы - я спокойно встала и пошла в музей. Купила билет, побродила в свое удовольствие по музею, задала пару вопросов смотрителю. Потом перешла улицу обратно, сняла с зарядки свой телефон и допила сидр.

или про пабные традиции

Угораздило же меня подружиться с Обществом Ценителей Английского Эля! Ну, то есть как угораздило, это было неизбежно. Общество - суровые ребята: у них есть своя небольшая пивоварня, снабжающая университетский паб; они регулярно выезжают на экскурсии в другие города - на экскурсии по пабам, разумеется, там устраивается полновесный pub crawl - вечер, когда компания постоянно меняет дислокацию, обходя 4-5 пабов за вечер. Пабные традиции в Британии - предмет беспокойства и охраны: сочетание экономического кризиса с всеобщим увлечением ЗОЖ приводит к тому, что маленькие частные пабы в сельской местности (которые и есть самые правильные, и некоторым из них по 300-400 лет) закрываются. Теряется уникальная форма социальной организации, архитектуры и одновременно культура малолитражного пивоварения (почти у каждого паба есть "своя" пивоварня, а то и не одна). Поэтому существует целая организация - CAMRA, CAMpaign for Real Ale, которая выполняет функции пабного "архнадзора", поддерживая и популяризируя древнюю культуру пития.

Пьют бритиши удивительно много. Точее, не то что бы много, но часто. В пабе заканчивается каждый третий учебный день, там проводят семинары, совещания, обсуждения, свидания, все. Открытые лекции и конференции непременно заканчиваются фуршетом с  вином. Вообще как-то сразу шокировавший меня контраст: тогда как с территории МГУ удалили даже все ларьки, и не подпускают алкогольную продукцию на пушечный выстрел, и приходится пить в дурацкой 01, потому что все остальное еще дальше, здесь же паб - обязательная часть любого кампуса (в нашем их два), но этим дело не ограничивается: стакан джин-тоника или мохито вам нальют даже в факультетском буфете! (Я, правда, ни разу не видел, чтобы кто-нибудь действительно там выпивал, но факт!)

Разнообразие - поразительное. Только в Англии я осознала, как это странно - любить одну определенную марку пива. То есть я всегда думала, что люблю Belhaven McCallum. Здесь же в каждом пабе разный набор элей, все за целую жизнь не перепробуешь. Можно только ориентироваться по общим признакам: светлый эль, темный, красный, биттер, стаут, IPA. Ну, и полагаться на всезнающих барменов.

А еще я поймала себя на том, что морщусь, если пиво слишком холодное. Ледяное пиво - это все лагерные привычки (от слова “лагер”, то есть=)). Нормальная температура эля - комнатная, при ней он раскрывается и отдает весь вкус и аромат.

Кстати, про лагер (если кто не в курсе, это общее название пива “немецкого” типа, то есть все, от Пауланера до Балтики. Темное, светлое - это все лагеры. Разница не в цвете, а в технологии). Рассказывают, что лагеры пришли в Британию относительно недавно (в 70-х) и первоначально считались “женским” напитком! Что, в общем, понятно: они а) легче на вкус, менее насыщенные, и б) они сразу продавались в бутылках, то есть их можно было пить дома, а не в пабе, который исторически был “мужской территорией” (сейчас это далеко не так, что не может не радовать). Потребовалась масштабная рекламная кампания, чтобы убедить мужчин пить лагер. Но он до сих пор считается несколько молодежным и плебейским, американизированным. Это не значит, что хороших лагеров нет - но в Британии они существуют в основном в виде бутылочной продукции транснациональных корпораций типа Foster’s, что глубоко противоречит самой идее паба.

По игру в "спаси Королеву" уже было рассказано. 

А еще вот:

Это они про то, что когда в пабе слышно, как что-нибудь разбивается (а за вечер непременно кто-нибудь смахнет стакан со стола, или официантка грохнет поднос с тарелками) всем, даже не участвующим, положено выдать что-то вроде сочувственного "Уоооо" или похлопать.

(Кстати, твиттеры @BritishLogic и VeryBritishProblems, помимо того, что угарно смешные, так еще и совершенно соответствуют действительности).

Официантки, кстати, в пабах только приносят еду, а пиво заказывают только за стойкой - и в этом, оказывается, есть глубокий смысл! Это встроенный ограничитель. Все логично: если вы уже не в состоянии донести свой стакан от стойки до стола - значит, вам уже хватит.

Хозяйки пабов, кстати, суровы невероятно: я лично наблюдала, как хрупкая трепетная леди выставляла из паба в Оксфорде здоровенного быка, с трудом держащегося на ногах, и отчитывала его при этом так, что искры летели. Чтобы быть выставленным из паба, достаточно на минуту прикорнуть носом в стол, или чересчур повысить голос, или дотронуться до официантки. Не удивляюсь, что, при количестве выпиваемого, полицию в пабы вызывают крайне редко.

Пабы, собственно, бывают двух родов: правильные и неправильные. Тут сошлюсь в очередной раз на Мэя, большого специалиста, крупного теоретика и (что важнее) практика пабной культуры. Но знание это было если не получено, то по крайней мере проверено опытным путем.

Возьмем два паба: оба совершенно обычные, без истории, без легенд с привидениями, оба далеко от центра города, оба даже принадлежат одной и той же пивоварне Fuller’s, и цены в них примерно одинаковые. 

Один - One Over The Ait, где я отдыхала после похода по реке из центра в Кью. Не подумайте плохого - паб очарователен. С террасой, выходящей на реку, с собственным хэштегом в твиттере, с вегетарианской тарелкой закусок (оливки, харисса, гренки с хумусом) в меню. Симпатичное здание, стилизованное под портовые склады, изумительный дизайн интерьера (кирпичные стены, ультрамодные лампы с художествнно изогнутыми спиралями, выкрашенные в красный трубы) , залы просторные и светлые. Вежливый персонал в одинаковых футболках, на входе меня спрашивают: “Куда вас посадить?” и вручают меню. Я забыла у них на столе книжку, вернулась через полтора месяца, мне ее нашли и вернули! На столах свечи, флаеры, на выходе плошка с мятными леденцами. Простой мясной пирог с картошкой подают в глубокой плошке, с художественно уложенным гарниром, украшенном веточками зелени, сыр - на доске. Компания менеджеров из cоседнего бизнес-центра пришла пропустить пинту эля после рабочего дня, хипстерского вида девушки обсуждают тяготы фриланса за бокалом просекко, а я набираю статью на своем макбуке, и все гармонично в этом мире.

А вот другой паб: The Cross Keys в Хаммерсмите. Я там даже не снимала: неудобно было. Это, что называется, proper local (они не произносят полностью “local pub”, они так и говорят: “the local”, или “my local”): местный паб, который есть в каждом квартале, и в который ходят только жители этого самого квартала. Он далеко от центральной улицы, он неприметен. Внутри тесно (это, в сущности, просто жилой дом), темно. На стене выгоревшие обои, дартс, газетные вырезки. Вместе с женщиной-хозяйкой за стойкой помогает парнишка - явно то ли сын, то ли племянник, который, закончив протирать стаканы, усаживается за стойку и раскрывает тетрадку с домашним заданием. Приходит пенсионер и усаживается рядом гадать кроссворд в газете (вот зачем в любом local пабе обязательно лежит стопка словарей, энциклопедий и атласов!). Просит помощи у хозяйки, и начинается перекличка из одного зала в другой: “Дженис, что общего у локомотива с гольфистом, пять букв?” Скоро к задаче присоединяются все немногочисленные посетители: “Английская романистка? - Остин! - Не, Остин не подходит, восемь букв. - Тогда Барбара Картленд! - Тоже не то. - А какие буквы есть?” Я тихо открываю под столом Википедию и вставляю свои пять копеек. Рядом с моим столом - пробковая доска, на которой приколоты открытки, объявления от руки (”Уборка помещений, уход за садом”. “Пропала собака”), поздравления с выходом на пенсию, кажется, чуть ли не личные послания (”Джо, пойдешь обратно - не забудь купить хлеб”). Хозяйка подходит заменить лист с распечаткой длинного списка имен: я, не удержавшись, интересуюсь. Оказывается, это турнирная таблица по дартсу среди постоянных посетителей. Цитируя самого Мэя, “много говорит о репутации этого заведения тот факт, что вид двух взрослых мужчин, лежащих на пыльном полу носом в угол, не вызвал у новопришедших никакого удивления”. Одним словом, наиболее современным и экзотическим объектом в этом заведении была я, со своим фотоаппаратом, рюкзаком и акцентом.

В proper local знают своих посетителей по именам. Там проводят раз в неделю викторины, и не подвести свою команду - дело чести. Туда не ездят за тридевять земель, а знают, сколько шагов до твоего дома. Туда приходят в рабочем комбинезоне, в пижаме, с детьми, с овцой. Там играют в скраббл и дартс, там решаются мировые проблемы и экзистенциальные вопросы. Для англичанина local - это такой филиал собственной кухни, где можно расслабиться и побыть собой. Та жизненно необходимая культурная форма, которая у нас называется “разговорами на кухне”, а у немцев Stammtishpolitik, у бритишей происходит в пабе. 

Tea. Having a picnic while the world comes to an end. Very British. Doctor Who

Вы что, серьезно ожидали, что я буду столько рассказывать о Британии и британцах и ни разу не заговорю о чае?

Невероятно, насколько серьезно они относятся к чаю. И, хотя говорят, что современная Британия переходит на кофе и травяные настои, в пользу серьезности роли чая говорит имеющий место до сих пор легендарный tea pickup - предсказуемый скачок в потреблении электроэнергии по всей стране, когда в обеденный перерыв или, например, в паузе национального футбольного матча все одновременно ставят чайники. 

 Только в Британии к приготовлению чая относятся как к кулинарной процедуре, чай надо готовить ("варить", brew, тот же глагол, что и для варки пива), выделяют людей, которые особенно хорошо умеют готовить чай. 

Чай, разумеется, с молоком (лучше с нежирным, и ни в коем случае не со сливками. Cream tea - это целая чайная церемония, когда к чаю подаются горячие сконы - ммм, горячие сконы! - с джемом, маслом и взбитыми сливками), и без сахара. Кстати, чай с сахаром и лимоном частенько называют "Russian style": видимо, в Лондоне развелось уже достаточно много русских, заказывающих эту странную неприятную (по мнению рядового англичанина) жидкость. Еще имеет хождение американский chai - который может оказаться зеленым, но тоже с молоком, причем взбитым, как для капуччино, и уймой пряностей, и иногда шотом эспрессо. Бррр. Очень странная штука.

Так вот, приготовление чая. Наука, которую, по-видимому, осваивают годами, но одна милая леди согласилась провести мне крэш-курс.

Для начала - сорт чая. Черный чай очень разный. Более крепкий и насыщенный кофеином ассам или смешанный на его основе English Breakfast пьют обычно по утрам, более мягкий дарджилинг - вечером. Эрл Грей, по мнению англичан, любят только извращенцы, потому что его невозможно пить с молоком. Китайский черный чай почему-то считается naff, немножко "западло"; правильный - индийский. Есть более известные бленды (смешанные чаи из нескольких сортов): тот же English Breakfast, а также не известные за границей "йоркширский", "ирландский" и "Принц Уэльский". Все они разные, и каждый предпочитает свой.

Классический рецепт Оруэлла гласит: "ложечка на каждого и ложечка для чайника", что неописуемо много по российским представлениям, и даже по английским слегка крепковато. Но общая идея - в окрестностях 5-6 ч.л. заварки на литр.   

Джеймс Мэй: 

"It's important that the water be at a solid one hundred degrees Celsius when it hits the leaves, but you don't want to keep it going too long before you pour, or all the oxygen boils out."

В отличие от японских и китайских извращений с температурами, английский (индийский) чай заливают кипящей водой. Вода должна хорошо закипеть, но не кипятиться слишком долго, иначе она приобретет неприятный привкус. Чайник предварительно необходимо нагреть - ни в коем случае не ошпаривая изнутри! Чайные листья намокнут раньше времени. Нет, его надо поставить (желательно - на каминную доску) рядом с плитой или надеть на крышку закипающего чайника. Обладатели электрических чайников бьют себя в грудь и посыпают головы пеплом.

Подобно самураю, привыкающему к балансу нового меча, или водителю Формулы-1, обкатывающему новый автомобиль, настоящий мастер должен привыкнуть к своему чайнику. Индивидуальные неточности неизбежны:  разные материалы по-разному держат тепло, разные способы нагрева чайника также вносят свой вклад, поэтому узнать, сколько именно минут и секунд необходимо для идеальной степени заваривания, можно только опытным путем.

Это, конечно, проблема, не знакомая тем, кто привык заваривать чай по-русски, в два этапа: тут вопрос крепости встает на этапе купажирования кипятка и заварки, который несколько гибче.

Затем наливаем. Никакого, упаси Черчилль, разбавления кипятком. Английский чай раза в три крепче московского (осторожно не буду обобщать про русский: источники сообщают, что в российской глубинке московский чай тоже считают подкрашенной водицей), он должен быть суров и горчить.

Джордж Оруэлл: 

"Tea is meant to be bitter, just as beer is meant to be bitter"

Самый суровый вариант чая, очень крепкий, с кучей сахара и жирным молоком, называют builder's tea, "строительский" (мне все время хочется сказать "особый старательский"). Эта жуткая смесь насыщает и поднимает на ноги как кружка кофе и кружка куриного бульона вместе взятые. 

В нормальный человеческий чай идет молоко половинной жирности или обезжиренное. Я подозреваю, что многие мои русские знакомые, которые при словах “чай с молоком” делают лицо как будто глотают таракана, пробовали его именно с цельным молоком. Уверяю, разница существенная. К тому же молоко ни в коем случае не должно кипятиться и вообще перегреваться; отсюда многовековой научны спор - что следует наливать в чашку первым: молоко или чай. Легенда, foundational myth чая с молоком, гласит, что сначала наливается молоко - чтобы защитить дорогой фарфор от растрескивания под кипятком. Но это легенда. Более практическая проблема - что холодное молоко при встрече с кипятком резко нагревается и приобретает тот самый мерзкий простудный привкус кипяченого молока. Еще одна сторона диспута состоит в контроле над соотношением молока и чая. Разный порядок соответствует математическому либо колористическому подходу к этой задаче. Если наливать молоко в пустую чашку, можно налить точно известную объемную долю. Эту объемную долю нужно знать, дальше все решает твердая рука и глазомер. Но, если ошибиться на этом этапе, после исправить ошибку будет невозможно. С другой стороны, если наливать молоко в чай, получаешь возможность наблюдать плавное изменение цвета состава, что позволяет более гибко контролировать результат, но для этого нужно тонкое чувство цвета и момента. Лично я предпочитаю второй способ.

Каждый британец должен в течение первых лет жизни выяснить точное цветовое значение своей идеальной чашки чая, желательно, в виде значения в палитре Pantone.

Затем сахар. Это легенда, что английский чай пьется без сахара; все предпочитают по-разному. Секрет в том, что, в силу вышеописанной тонкой спецификации нюансов вкуса, английский чай бывает не "с сахаром или без", а, например, с пол-ложечки сахара. Или полторы. Или одна и три четверти. Все индивидуально. Клянусь, половина или даже четверть ложки сахара способна удивительным образом раскрыть вкус чая, который целая ложка может убить.

Видите, как все серьезно? Не удивительно, что этот процесс требует такой самоотдачи, что приготовленная самому себе точно по вкусу чашка чая - это триумф и произведение искусства, что ради регулярной поставки идеальных чашек чая заводят дворецкого, а на основании случайного попадания заключаются браки.

А когда (если) идеальная чашка все-таки получилась, нужно сесть и вдумчиво, с печенькой, выпить. Обязательно с печенькой, и обязательно макая ее в чай (это отдельное искусство, которому посвящены трактаты). И это и правда может спасти мир. Потому что когда в руках чашка прекрасного крепкого горячего чая, самое страшное, что может случиться - это размокший и упавший в чашку кусок печенья. Бррр. Ужас. Вот это и правда конец света.

Ах да, все это заваривается, разумеется, из пакетиков.

или Мои приключения в мире легального контента.

…через много лет, принимая Пулитцеровкую премию, я скажу, что двумя журналистами, которые в наибольшей степени повлияли на мой стиль письма, были Джереми Кларксон и Сергей Голубицкий. Случайно получился оммаж последнему: колонка в стиле “Голубятни”, с обязательной ложкой культур-повидла в придачу.

Эта история началась с одной бессонницы. Ночь была темная и ненастная, в семь утра мне стало понятно, что сон отменяется, и я решила оставить это безнадежное предприятие и пройтись хотя бы до супермаркета. Это дело непростое. Университетский городок наш довольно обширен, а большой и дешевый Tesco аккурат на другой стороне его. Минут пятнадцать-двадцать пешком, и столько же обратно, без всякого транспорта, и это чисто линейный квест: туда невозможно попасть “по пути” в какое-нибудь более интересное место. Идешь в Теско - будь любезен посвятить себя этому занятию безраздельно. К тому же я ненавижу супермаркеты и всегда норовлю в них заблудиться. Поэтому поход требовал основательной подготовки, в основном на фронте того, чем бы заткнуть себе уши.

Проблема в том, что университетская сеть закрыта для всех вещей столь же приятных, сколь и противозаконных, типа торрентов. Обойти это существует, конечно, масса способов; но мне стало интересно попробовать в первый раз в жизни, каково это - идти совершенно легальным путем.

Начала я, логично, с Амазона. У них есть отдельный магазин аудиокниг Audible, я там уже зарегистрирована, и даже есть сувенирные пойнты на счету.

Просто скачать аудиокнигу на сайте и закинуть ее на плеер, разумеется, нельзя, это было бы слишком просто. Мне предлагают установить на телефон специальное приложение.

Устанавливаю. Забиваю в поиск J.G.Ballard, которого я очень люблю в последнее время, и - о радость! - есть версия с аудиокнигой, да еще и обещающая снабдить меня как минимум четырьмя часами бархатных интонаций Тома Хиддлстона. На поход в супермаркет должно хватить - а может, и на два.

Ищу кнопку “Download”... Но вотще: оказывается, из приложения можно только искать книги, но не покупать их - нужно запустить уже уснувший после прошлой попытки ноутбук, зайти в свой аккаунт на Амазоне, там купить за пойнты аудиокнигу, потом запустить на телефоне приложение, еще раз зайти в свой аккаунт, где магическим образом появляется купленная книга, и только тогда скачать ее.

Честное слово, бюрократические антиутопии Балларда после такого кажутся цветочками.

Потом я попыталась повторить опыт с видео, и все стало еще интереснее.

Тоскуя по закрывшемуся Top Gear, я подумала, что было бы неплохо на всякий случай скачать себе в безраздельное пользование последний спешл - на случай, если его тоже решат снять с эфира.

Спешл без труда нашелся на Амазоне за вполне вменяемые деньги. Жму “Купить”. Ха! “Вы не можете приобрести этот продукт в связи с региональными ограничениями”. Чтооо? Я в UK!

Ну да, я-то в UK, а вот магазин - Amazon.com. Top Gear там есть, но продать его мне они не могут. Чертыхаюсь, перехожу в Amazon.co.uk, повторяю те же операции еще раз. И получаю тот же результат: “Вы не можете приобрести этот продукт в связи с региональными ограничениями”.

Опять двадцать пять! Открываю хелпы. Оказывается, Амазон видит твое местоположение, но игнорирует его в пользу того, что указано в твоем профиле. Хорошо, лезу в профиль, переставляю галочку на United Kingdom. Ну, купить?

“Вы не можете приобрести этот продукт в связи с региональными ограничениями”. Лексикон мой окончательно уходит за границы цензурного. Ну теперь-то что?!

Хелпы не дают никаких указаний. Запускаю поиск по форумам, и через некоторое время ответ находится: региональные ограничения устанавливаются даже не по профилю, а по адресу, на который оформлена кредитная карта! В нормальном магазине я бы уже плюнула и ушла, но теперь это превращается в спортивный квест: я уже не покупаю видео, я борюсь с системой! И система оказывает должное сопротивление. Еще раз лезу в профиль, регистрирую свою британскую карточку, наплевав на нежелание светить ее в интернете, возвращаюсь к поиску… Купить? Ну?!

Три раза страница подвисает и отказывается продолжать жизнедеятельность. На четвертый я получаю уведомление в почту: продукт куплен и будет загружен в вашу библиотеку по мере готовности. Ожидаемое время доставки 2 дня.

Чтооо? Это же электронный ресурс, почему я не могу просто скачать это? Ну что ж, раз у них так все устроено, подожду...

Два дня проходят незаметно, я периодически поглядываю в электронную библиотеку и не наблюдаю никаких изменений.

На третий и четвертый день у меня начинают закрадываться подозрения.

Вечером четвертого дня я получаю звонок. Более-менее прихожу в себя (поскольку принимать телефонные звонки на английском языке для меня все еще изрядный стресс. Когда звонят на неродном языке, резко становится понятно, что а) мы чудовищный объем информации черпаем из невербальных сигналов - позы, выражения лица, жестов; и б) люди привыкли по телефону с места в карьер переходить к делу, не дав собеседнику сосредоточиться, привыкнуть к произношению и сообразить, в чем вообще дело. Все-таки иногда small talk - это просто спасение.) Так вот, очухавшись и сосредоточившись, понимаю, что звонят из Амазона. “- Вы заказывали то-то и то-то в нашем интернет-магазине в последнее время? - Было дело. - Все ли в порядке с заказом? - Да зашибись, как хорошо, что вы спросили. Не пришел. - Вы уверены? - Да, уверена, вот, открыла свой аккаунт и смотрю. Пусто. - Хорошо, мы вам перезвоним.”

Через пару часов - снова звонок. Девушка с приятным голосом говорит слишком быстро, чтобы я понимала больше чем половину слов, но среди витиеватых извинений я вычленяю примерно следующее: их идиотская система почему-то обработала мой заказ как физический объект с доставкой почтой, и он три дня сводил с ума менеджеров и кладовщиков, которые пытались понять, как отправить посылкой кучку нулей и единиц! Но вот наконец они разобрались, мой заказ сейчас будет загружен в библиотеку, и вдобавок они дарят мне ваучер на 10 фунтов в порядке компенсации за ожидание.

И вот я наконец вижу заветную надпись: “You own Season 1!” Приятное щекочущее чувство обладания, а?

Ну, по крайней мере, я заработала десять фунтов за свои страдания. Потому что бороться с этими гремлинами имеет смысл только за дополнительную плату, думаю я, радостно запуская купленную программу...

И вечный бой, покой нам только снится! Потому что при попытке посмотреть видео он говорит, что для пользования всеми функциями просмотра (???) необходимо установить Silverlight. OK. Качаем, устанавливаем, перезагружаемся.

Мой макбук говорит мне, что Silverlight не работает, и предлагает снести его вручную и переустановить. Тут мое терпение не выдерживает, посылаю его к черту и жму “Use Flash”.

Вуаля! Все запускается, я радостно разворачиваю во весь экран заветные 1080p, и тут мне наносят последний удар в печень.

У “покупной” версии совершенно другой саундтрек.

Поймите мое разочарование. Я чувствительна к таким вещам, у меня почти совершенная звуковая память, и любой кусочек музыки, звучащий на фоне, для меня имеет огромное значение. Я видела этот выпуск несколько раз, в трансляции и в повторе, и саундтрек тем был просто великолепный. Каково же мое разочарование, когда вместо оригинальной “Raindrops Keep Fallin' On My Head” из “Бутча Кэссиди” я слышу какую-то разбавленную фортепианную аранжировку, а вместо величественного Ханса Циммера - что-то невнятно-нью-эйджевое…

Причина моего разбитого музыкального сердца такова: ВВС считается информационным ресурсом, а TG - информационно-документальной программой (как ни смешно). Поэтому для живых трансляций они могут использовать все что угодно: хорошую копирайтную музыку, саундтреки из голливудских фильмов, и так далее. Но версия для продажи попадает под другую форму копирайта, поэтому в ней приходится полностью перерабатывать саундтрек, заменяя все на унылые треки из звуковой библиотеки архива ВВС.

По этой же причине до сих пор никто не смог снять фильм про Битлз, кроме самих Битлз. Документальный кинематограф как дама полусвета, существует на границе между информационным и коммерческим продуктом. Я слышала трагическую историю о том, что люди, которые уже лет двадцать пытаются снять фильм про Брайана Эпстайна, героически отбили право использовать целых четыре (!) оригинальных записи Битлов в своем фильме, и я боюсь представить, сколько это им стоило.

Но даже это не главная проблема копирастов.

Оказывается, проблема легального контента вовсе не в деньгах. А в неспособности построить - как это ни удивительно! - нормально работающую customer service. Как раз то, чем массовые производители так гордятся. Дескать, у нас красивый интернет-магазин, доставка, гарантия, круглосуточная служба поддержки; а вы там колупайтесь с настройкой этих ваших торрентов, вам, если что, и пожаловаться некому.

Я научила свою семидесятилетнюю бабушку пользоваться торрентами примерно за час. На покупку одного видео с Амазона у меня ушло три с половиной часа чистого времени, два телефонных звонка, четыре дня ожидания, и кастрированная версия в результате. Купить билет в кино было бы быстрее.

Зато легальная.

Зато своя.

Несколько фотографий, которые я, из соображений хорошего вкуса, не стала включать в предыдущую подборку. Но они заслуживают комментария. Мне неприятно их публиковать, но соображения журналистской (хорошо, блоггерской) честности и непредвзятости заставляют.

Да, кто-то приложил специальные усилия - и немало - чтобы стебануть Россию. По полной программе. Танк с мужиком в маске... Добби наверху, девочки в ушанках, жизнерадостно отплясывающие под “Ra-ra-rasputin”, все как надо.

Это было дико смешно...

Хотя нет, вру.

Мне не было смешно. Совсем. Мне было очень, очень стыдно.

Так, что мне даже не сразу удалось понять, за что именно: казалось бы, я-то тут причем.

И тут мне пришлось задуматься: в мире же полно стран с куда более суровым гомофобским законодательством - Иран, Гана, Нигерия, Уганда. Почему именно Россия заслужила специальное представление?

Потому что напросились. Потому что в Нигерии и Уганде происходит много всего такого, чего не происходит в “цивилизованном мире”. Там живут дикие люди, и они не претендуют на то, чтобы быть равным партнером в коммуникации. Россия же - претендует. Дикие скифы надели костюмы и галстуки, взяли в руки вилку и нож. Россия активно напрашивается в приличное общество - G8, ВТО. Да еще и требует, чтобы в этом обществе к ее мнению относились серьезно. А в приличном обществе надо вести себя по определенным правилам, и несоблюдение таковых - это не демонстрация своей независимости и “уникального пути”, это просто выставление себя на посмешище.

Не быть гомофобом в нынешней мировой ситуации - это не вопрос убеждений, религии или национальной психологии: это банальная вежливость. Правила хорошего тона, норма поведения в обществе. И демонстративно не соблюдать их - смешно и унизительно. Быть гомофобом в современном мире неприлично - как  неприлично сморкаться в скатерть, танцевать пьяным на столе, говорить женщине, что ее место на кухне, или называть афроамериканца “черножопым”. Можно быть абсолютно уверенным, что необходимость пользоваться носовым платком нарушает ваши глубинные убеждения и религиозные чувства, но если вы не хотите, чтобы вас выкинули из ресторана или смотрели на вас как на идиота - придется напрячься и на некоторое время перестать сморкаться в скатерть. Человек, который сморкается в скатерть в приличном обществе, не независим - он смешон. Это может себе позволить гопник Толик из подъезда, но не высшее руководство страны.

Хотя, если подумать, у нас долгая история высшего руководства, позволявшего себе… всякое.

Так что это не порыв солидарности, не спонтанный взрыв патриотизма. Я не уверена, за кого мне было более неловко: за свою страну или за тех, кто над ней смеялся. Когда приходишь на ужин в ресторан, и твой спутник сморкается в скатерть - трудно сказать, что он не заслужил насмешки, но столь же трудно не испытать острого смущения. Это же просто грубо и непристойно.

Ганнибала Лектера на них нет.

Бесконечный фотоотчет с лондонского гей-парада

Самое интересное в лондонском гей-параде - что, собственно, гомосексуальность там давно не главное. Главная битва уже выиграна, и теперь разные социальные группы просто демонстрируют свое существование и признание. Гордость. Pride.

На параде масса групп, представляющих самые разные интересы. Профсоюзы требуют снижения налогов и цен на образование:

Профсоюз учителей призывает бороться с гомофобией и трансфобией в школах

Маршируют юристы

Офицеры

Шахтеры!

Врачи скорой помощи

Даже ботаники из Королевского Ботанического сада! (уж они-то тут причем)

Представлены чуть ли не все крупные компании, работающие в Лондоне: от Фейсбука до Tesco

Команда Fujitsu шагает с портретами Алана Тьюринга

Все крупнейшие банки: HSBC, Lloyds, RBS и так далее

Врачи

Легендарные филиппинские медсестры (и медбратья), без которых, как говорят, загнется легендарная британская система бесплатной медицины

Великолепные drag queens из Сохо собирают деньги на борьбу с раком

Политические партии тоже не могли не отметиться: тори раздают наклеечки с надписью Я ЦЕЛОВАЛСЯ С ТОРИ!* (мелким шрифтом: *и мне понравилось). После того, как они выиграли выборы, тори в обществе закономерным образом не любят.

Либерал-демократы заявляют, что только их политическая программа гарантирует полное соблюдение прав человека

...Лейбористы: “С тори целоваться не буду”!

Байкеры

Главные герои парада - конечно, американская делегация

Студенты. Отдельными группами - представители чуть ли не всех лондонских университетов