weekdays

Случилось так, что много интересных книжек читается мной. Люблю я выписывать оттуда цитатки. Банально, но вдохновляет. Тетрадок накопилось много, а в век компьютерных технологий такое дело принято оцифровывать, да и писать уже стало лениво и нет времени на это. Так что буду под этим хэштегом (#leyahubooks) собирать для каждой классной книжки цитаты. Да, удобно мне этим засорять блог, но это что-то вроде записной книжки, которая всегда с собой. 

Сегодня, Альбер Камю “Падение” (последнее из мною прочитанных) 

“Если у человека нет характера, он должен выработать в себе хотя бы методичность.”

“В конце концов жить, возвышаясь над другими, - вот единственная оставшаяся нам возможность добиться восторженных взглядов и приветственных криков толпы.”

“Мне никогда не приходилось учиться жить. По этой части я был прирожденным мастером. Для иных людей важнейшая задача - укрыться от нападок, а для других - поладить с нападающими. Что касается меня, то я отличался гибкостью Когда нужно было, держался запросто, когда полагалось, замыкался в молчании, то проявлял веселую непринужденность, то строгость.” 

“Ему просто было скучно, как большинству людей. Вот он и создал себе искусственную жизнь, сотканную из всяких сложных переживаний и драм. Надо, чтобы что-нибудь случилось, - вот объяснение большинства человеческих конфликтов. Надо, чтобы что-нибудь случилось необыкновенное, пусть даже рабство без любви, пусть даже война или смерть! Да здравствуют похороны!”

“Мне казалось, что я отчасти разучился делать то, чему никогда не учился, но так хорошо умел - жить.”

“Да-да, в аду так и должно быть: улицы с вывесками и никакой возможности вступить в объяснение. Ярлык повешен раз и навсегда.” 

“Раньше мне всегда облегчала жизнь удивительная способность забывать. Я забывал все, и прежде всего свои решения. “…” Порой я как-будто горячо принимал к сердцу дело, совершенно чуждое моей повседневной жизни. Но по существу оставался к нему равнодушен, за исключением тех случаев, когда стесняли мою свободу. Как бы это сказать? Все скользило. Да, все скользило по поверхности моей души.”

“Очевидно, я вовсе не стремился к тому, чтобы стать самым разумным и самым великодушных созданием на земле, а хотел одного: оказаться сильнее всех, хотя бы и прибегнув для этого к самым примитивным средствам. Да ведь по правде сказать, каждый интеллигент (вы же это хорошо знаете) мечтает быть гангстером и властвовать над обществом единственно путем насилия.”

“Вы знаете что такое обаяние? Умение почувствовать, как тебе говорят “да”, хотя ты ни о чем не спрашивал.”

“В конце концов, нельзя сказать, что я никогда не любил. Нет, одну неизменную любовь питал я в своей жизни - предметом ее был я сам.”

“В общем, чтобы жить счастливо, мне надо было, чтобы мои избранницы совсем не жили. Они должны были получать частицу жизни лишь время от времени и только по моей милости.”

“Почувствовал ли я отвращение к себе? Нисколько! Отвращение я почувствовал к другим. Конечно, я знал свои прегрешения и сожалел о своих слабостях и, однако ж, по-прежнему с похвальным упорством забывал их. Зато суд над другими людьми непрестанно шел в моем сердце. Вас это, конечно, коробит? Вы, вероятно, думаете, что это нелогично. Но вопрос тут не в логике Тут вопрос в том, чтобы как-нибудь ускользнуть, да, главное - увернуться от суда. Я не говорю - ускользнуть от наказания. Наказание без суда можно перенести. У него есть название, гарантирующее нашу невиновность, - несчастье.”

“Они, несомненно, подозревали, что я живу в полное свое удовольствие, без помех предаваясь счастью, а это не прощается. Облик счастливца, удачника, особенно когда в нем проступают черты самодовольства может взбесить даже осла.”

“Счастье и успехи тебе прощают лишь при том условии, что ты великодушно соглашаешься разделить их с другими. Но раз хочешь быть счастливым, ты не можешь чересчур заботиться о других. Положение безвыходное. Будь счастлив и судим или не знай осуждения и будь горемыкой.”

“Как бы там ни было, но после долгого изучения самого себя я установил глубокую двуликость человеческой природы. Порывшись в своей памяти, я понял тогда, что скромность помогла мне блистать, смирение - побеждать, в благородство - угнетать.”

“Иной раз по утрам я подвергал себя строжайшему суду своей совести и приходил к заключению, что главная моя вина в презрении к людям. И больше всего я презирал тех, кому помогал чаще других.”

“Я никогда не мог до конца поверить, что дела, заполняющие человеческую жизнь, - это нечто серьезное. В чем состоит действительно “серьезное”, я не знал, но то, что я видел вокруг, казалось мне просто игрой…”

“Во имя Господа? Он не требовал такого рвения, друг мой. Он хотел, чтобы его любили, и только.”

“В философии, как и в политике, я сторонник любой теории, отказывающей человеку в невиновности, и за то, чтобы с ним на практике обращались как с преступником. Я, дорогой мой, убежденный сторонник рабства.”