мяукалка люти

ледяной морской ветер, казалось, пробирался под кожу, напоминая: она стоит здесь одна, перед ней лишь голограмма. доктор, ее доктор, был недостижимо далеко, между ними – целая вселенная, пересечь которую они не в силах. по лицу, не переставая, текли слезы, открывая раны, которые, казалось, успели закрыться за эти полгода. казалось – главное слово.

– и это мой последний шанс сказать тебе… роза тайлер, – доктор замолчал на мгновение, и роза замерла… – я.. – но продолжения не последовало. образ доктора рассеялся. последний разрыв между вселенными закрылся, не дав закончить самую важную в жизни розы фразу.

на мгновения весь мир замер и поблек. роза неверяще уставилась перед собой, оглушенная стуком собственного сердца. как можно было сказать столько глупостей, и не успеть сказать самое важное?...

она упала на колени на жесткий, холодный песок, непонимающе смотря на свои дрожащие руки. осознание реальности происходящего давило к земле, одна мысль об этом заставляла задыхаться в отчаянии.

– не смей, – едва слышно прошептала роза, чувствуя, как разбивается на мелкие осколки сердце, – не смей поступать так со мной, доктор! – она сорвалась на крик, сжавшись. вспыхнувшая было надежда погасла, забирая с собой все тепло в мире, оставляя ее одну в холодной пустоши нового мира. ветер выл вокруг, заглушая ее рыдания, словно она находилась где-то вне пространства, словно ее поглощала пустота.

откуда-то доносились крики родителей и микки, но это не имело значения. она потеряла его, доктора, осталась одна – теперь уж точно необратимо. было ли хоть что-то еще в этом мире, что имело значение? был ли хоть какой-то смысл в ее существовании?

кто она без своего доктора?

как выяснилось, плохая дочь и неплохая спецагентка. но в чем смысл быть и той, и той, если она не может быть с ним? если не сможет больше увидеть ни одно из его лиц? если больше не войдет с ним в тардис? если больше не будет рядом, чтобы спасти его жизнь? если никогда не услышит его чарующий голос, не увидит его улыбку, которая всегда так ее восхищала?

– это нечестно, – прошептала роза сквозь слезы, – просто… нечестно… – все тело разрывала тупая боль – осознание своего одиночества, осознание, что она больше никогда не увидит его родных глаз, никогда не сможет взять за руку, никогда не скажет заветные слова, никогда больше не сможет обнять… больше не будет шанса осмелиться на поцелуй, не будет шанса на первое полноценное свидание, на проведенные вместе ночи.

еще недавно казалось, что перед ними – все время и пространство вселенной, что их путешествие будет длиться вечно, что не существует ничего, что могло бы их разделить. но теперь…

а ведь до встречи с доктором она была никем. у нее не было ничего, за что стоило бы бороться, только паршивая работа и разваливающиеся отношения, ни гроша за спиной и ни одной мечты. а потом… доктор показал ей целый мир, он стал ее миром, дал смысл ее жизни, подарил мечты и желания, подарил любовь…

но теперь судьба забрала его, даже не дав ему закончить признание. да черта с два она оставит все так! в пропасть все эти запреты на путешествия между мирами, пусть катятся к черту обе вселенные, если она никогда больше не сможет увидеть его! что эта, что та вселенная невероятно сильно задолжала им!

лучше роза умрет, пытаясь вернуться к доктору, чем сдастся сейчас.

он сам научил ее не сдаваться, так пусть теперь это будет его проблемой!

доктор стоял перед консолью тардис, пустым взглядом смотря на кнопки. усталость навалилась с новой силой. он устал притворяться что он все тот же доктор которым был, что ничего не произошло. да, он продолжал путешествовать, спасать людей и другие виды, восхищался фантастичными вещами… но он устал делать вид, что готов смириться с тем, что сделал, что готов идти дальше.

устал делать вид, что не хочет умереть.

каждый раз, когда он возвращался в тардис в одиночку, его преследовало желание сдохнуть к чертям. он не заслуживал жить, не заслуживал улыбаться, не заслуживал восхищения, которым его одаряли спасенные им люди.

какой смысл в спасении кого-то, когда на его руках столько крови?

сколько повелителей времени были ответственны? и сколько было невинных?

он убил больше двух с половиной миллиардов детей. были ли они виноваты в безумии рассилона и совета? а что насчет общего количества жертв его решения? решения, которое нельзя было принимать. решения, которое было единственным вариантом. решения, которое разделило вселенную на “до” и “после”.

он спас миллиарды миллиардов, напоминал себе доктор, но цена была слишком велика. он не имел права принимать подобное решение. и все же принял его. решил поиграть в бога, выбирая, кому жить, а кому умирать.

каждый, кого он видел ежедневно, жив благодаря ему, напоминал себе доктор, но это не могло быть оправданием. для него нет оправданий, нет сочувствия, понимания или прощения.

он спас всю вселенную, напоминал себе доктор, но заслуживала ли этого вселенная?

“да” – говорил разум.

“нет” – говорила израненная душа.

и он не знал кому верить.

он зажмурился, чувствуя как трясутся от усталости ноги. но он не мог остановиться, лишь бежать дальше, чтобы не думать о том, что произошло, чтобы не вспоминать, что он в одно мгновение лишил жизни миллиарды галлифрейцев.

пора было отправляться в следующее путешествие. пора… но зачем?

разве он сможет сделать такое глобальное добро, каким было причиненное им зло? разве сможет заслужить прощение?

…и имели ли смысл эти философские вопросы, когда на деле бежал он лишь от самого себя?

с яростным вскриком он отшвырнул в сторону книги рядом. схватил молоток, резко ударил им по консоли, вспоминая лицо рассилона в их последнюю встречу, перекошенное от злости и ненависти, как тот кричал что-то доктору вслед, обещая расправу, затем ударил еще раз, пока перед глазами стояла надпись, вымощенная им на горе, “больше никогда”, ударил еще, вспоминая приют, в котором рос, и еще, вспоминая свою кровать, и еще, вспоминая последний раз, когда он видел сьюзан, и еще, вспоминая лицо мастера в их последнюю встречу, и еще, пока он слышал бесконечные крики умирающих, и еще, пока видел падающие на землю тела. и еще. и еще. и еще. искры снопами выбивались из металлических деталей, опаляя руки и ноги, но доктор не обращал на это внимание. со всей силы ударив еще раз, он отбросил молоток и упал на колени, зажмурившись до боли в глазах.

– прости, родная, – пробормотал он, обессиленно опуская голову. тяжело дыша, доктор бездумным движением гладил тардис в извинении, – прости, ты не виновата. только я. это только моя вина…

тардис загудела в ответ, словно в сочувствии. он горько усмехнулся, одними губами произнеся “спасибо”.

spotify: https://open.spotify.com/playlist/3flQbIMdLZaa4yw82PUjBP?si=oqXq1SYKQwqyT9En9TY_gg

youtube: https://youtube.com/playlist?list=PL2R_XIT6Xjw2kOtPvWdq5FjQqAy65BmBJ&si=Vf5ZmPWipw70hRKj

×××

плейлист по тощеям, потому что я могу

спотифай: https://open.spotify.com/playlist/3flQbIMdLZaa4yw82PUjBP?si=oqXq1SYKQwqyT9En9TY_gg

яркий огонь заставлял морщиться. осознание, что в этом огне сгорает тело отца, заставляло кричать глубоко внутри себя, смотря вперед якобы бесстрастным взглядом. он не решался посмотреть на сэма, не хотел снова увидеть в его глазах горе потери.

отец погиб, променяв свою жизнь на жизнь дина. дин не заслуживал этого. он ведь… всего лишь дин винчестер, жалкая собачка отца, он действительно не заслуживал.

дин никогда не был хорошим сыном. он знал, что его всегда было недостаточно, он знал, что отец был недоволен им до конца своей жизни. но он отдал эту жизнь, чтобы жил дин. зачем?

з а ч е м ?

дин никогда не был фанатиком в охоте за желтоглазым демоном. он участвовал в ней только из-за отца. разумеется, он любил маму. разумеется, ему хотелось, чтобы виновный в ее смерти ответил за это. но он… смирился? пытался идти дальше.

и дин так же никогда не был таким фанатиком каким стал сэм после убийства джессики. как старший брат, он понимал его и пытался поддержать так, как умел. жаль, что его попытки были похожи на цирк с конями. жаль, что то, что случилось, нельзя было обратить вспять. жаль, что он был всего лишь дином винчестером.

и если обернуться назад, он всегда был ведомым. сначала отцом, потом сэмом. он отдавал всего себя их цели, потому что, ну, это то, что делает семья?

но зачем отец пожертвовал собой и своей целью, которой горел двадцать два чертовых года, чтобы спасти дина? какой тогда был смысл во всей их с сэмом жизни? как посмел отец отбирать у них этот смысл, а потом умирать, оставляя свою цель им? _что_ им теперь делать? как идти дальше без отца?

дин никогда не был хорошим сыном. потому что в любой ссоре он был на стороне сэма, потому что, пусть и скрывая это глубоко в себе, он все еще был обижен на отца за отнятое у них с сэмом детство, потому что если бы мог, он бы оспаривал каждый шаг отца, как это делал сэм (просто потому что он был смелее самого дина).

и, – дин чертовски боялся признаваться себе в этом, – он вздохнул с облегчением, когда осознал смерть отца. его воля была всю жизнь подавлена волей отца, он был его оловянным солдатиком. а теперь… он может жить как хочет. поступать как хочет.

…или он хотел бы сделать так.

“оберегай сэма. но если не сможешь - убей его прежде, чем он станет монстром”

если бы отец был жив, дин бы убил его за эти слова. как смел отец сначала заставлять дина быть сэму и отцом, и матерью, и старшим братом в одно время, а потом приказывать убить сэма, смысл жизни дина?

но отец мертв, а его последняя воля тяжелым грузом свалилась на дина. даже после своей смерти отец не дал ему спокойно жить.

– он сказал тебе что-нибудь? – тихий, надломленный голос сэма звучал до жути неправильно, – перед тем как…

– ничего, – дин врет и чувствует себя отвратительно. но сэм не должен об этом знать. пока о воле отца знает только дин, он может никогда не исполнять ее.

дин никогда не был хорошим сыном. особенно в этот момент, чувствуя к отцу жгучую ненависть. отец предал сэма, сказав эту чертову фразу. а значит он предал и дина. и пусть катится в ад, дин никогда не исполнит его желание.

венти тихо выдохнул, смотря на чистое от облаков ночное небо. он сел на траву, облокотился спиной на большое древо, отложил лютню. он всегда приходил сюда, когда воспоминания застилали глаза, когда он переставал слышать звуки вокруг, вновь ощущая себя посреди тяжелых битв прошлого, словно и не проходило с тех событий несколько сотен лет. он помнил каждую минуту, каждый момент, каждый крик, звон мечей, шум падающих на землю мертвых тел… он помнил все. 

эрозия медленно забирала самые важные и ценные воспоминания, он боялся потерять их все, забыть своих давно умерших друзей, их голоса, их облик, их смех, забыть все то, что делало его им. и какой же чертовой насмешкой были воспоминания об ужасах его прошлого: кристально чистые, нетронутые эрозией, словно разум считал, что они – его самые важные воспоминания. 

прошлое венти смазалось у него в голове в череду кошмаров, лишь изредка прерываемых чем-то светлым, хорошим. и сейчас небо перед его взглядом размывалось, заменялось в странной игре разума на поле брани. все вокруг было в крови, казалось, она пропитала всю землю, окропила болью каждое сердце, проникла страхом под ребра. венти застыл, не в силах справиться с этим страхом, теряя контроль над собой, снова и снова смотря на смерти своих соратников, знакомых, друзей… а он снова был беспомощным и снова не мог ничего. они были мертвы из-за него, он не спас их, не смог им помочь, был слишком слабым, ничтожным. он не был достоин своего титула, не был достоин быть архонтом, он провалится в очередной раз и пострадают его люди, его дети, которых он был обязан защищать… он не заметил, как его полностью поглотило отчаяние, не давая сделать вдох.

– ты же знаешь, что мог бы просто прийти ко мне? – венти вздрогнул, четко услышав шепот прямо у своего уха. это же… 

– ты мертв, – прошептал он в ответ задыхаясь, – хватит… хватит преследовать меня, – в слабом отчаянном жесте он постарался оттолкнуть от себя призрак прошлого, зажмурившись.

– тихо, тихо, – чужой голос стал четче, и с нелепым разочарованием венти нашел в нем отличия от голоса его старого друга, – я тут, ты больше не один. 

венти сжался, когда его притянули к себе и обняли. застыл. мир перед глазами снова размылся, глаза стали мокрыми, он сжал челюсть, пытаясь сделать один, лишь один вдох, ничего больше ему в этот момент не нужно было, просто… просто немного воздуха… иначе он умрет... боится ли он смерти? стоит ли ему ее бояться? 

– я рядом, – этот тихий голос был единственным, что он слышал, – мы сидим рядом с деревом венессы, сейчас красивая звездная ночь, в десяти шагах стоит твоя статуя, жители мондштадта постепенно ложатся спать, все хорошо. все хорошо, слышишь? что бы ты там себе ни думал, это неправда. ты сильный, и ты знаешь это. просто нужно пережить эти сложные моменты.

венти с трудом кивнул, трясясь всем телом. это правда. ему нужно успокоиться. просто нужно успокоиться.

– давай вместе со мной, – мягкий голос вновь опустился до шепота, – вдох, выдох, – венти судорожно вдохнул, резко выдохнул, – вдох, выдох. вдох, выдох. вдох, выдох…

– спасибо, – прохрипел он.

– знаешь, даже когда ты слишком напиваешься, тебя и то проще вернуть к жизни, – далия хмыкнул, – может, мне стоит никогда не оставлять тебя одного? что скажешь? я могу попросить наручники у джинн, чтобы у тебя не было ни единого шанса сбежать!

– звучит… компрометирующе, – выдавил из себя венти, слабо улыбнувшись.

– почему же? дьякон церкви фавония довольно… радикальным путем помогает пьянице избавиться от грешного увлечения алкоголем.

– какой ужас, – венти рассмеялся, наконец чувствуя себя чуть лучше.

– итак… не хочешь исповедаться? – далия наклонил голову, отпуская венти из объятий. на взгляд самого венти он сделал это зря, он-то совсем не был против.

– нет. думаю, я слишком грешен, чтобы лорд барбатос услышал эту исповедь, – венти пожал плечами, – эй, знаешь, что? обними меня снова.

– не могу отказать своему божеству, ха-ха.

венти расслабленно вдохнул запах волос далии, ощущая себя… хорошо? прекрасно? точно лучше, чем в несколько последних дней. стоило раньше прийти к своему лучшему другу (другу ли?). волосы далии пахли цветами сесилии, и венти почувствовал себя дома. это было такое глупое, странное чувство, что он тут же поклялся никому о нем не говорить, чтобы не было и шанса высмеять его за подобную слабость, столь нелепую и внезапную, что она казалась совсем постыдной.

– свободен ли великий лорд барбатос следующим вечером? его преданный слуга хочет пригласить его на пару бокалов вина, – далия сжал его в объятиях еще сильнее, – или даже чего-нибудь покрепче?

небо… оно было красивым. тарталья даже не мог заставить себя оторваться от него и хотя бы сесть. оно манило его своей далью, будто обещало теплый прием, будто там его ждут и там он сможет стать лучше. он знал, эти мысли – иллюзия, наставница сделала все, чтобы внушить ему мысль об опасности неба, и он ей верил. но лежа на траве сейчас, он снова погрузился в эти далекие, еще детские мечты. он поморщился, почувствовав, что рана на руке снова открылась – черт, он уже два раза кровь останавливал, ему это все надоело. может, не делать ничего? остаться лежать здесь, пока земля не пропитается его кровью и не заберет его с собой. как же это было заманчиво… глаза слезились, с каждой секундой держать их открытыми становилось все сложнее. ничего страшного, он немного поспит и встанет, и все будет хорошо. просто немного отдыха…

– отдыхать сейчас не лучшая идея, навсегда останешься здесь, похолодея, – послышался голос недалеко. тарталья от неожиданности открыл глаза, попытался создать водный щит, и даже преуспел. рефлексы, что еще сказать, – я для тебя не угроза. лежи, свой страх отброся, хи-хи, – чужой голос был текучий, мягкий, напевал незнакомую ему мелодию. может, это всего лишь была иллюзия его уставшего разума, – дай моей песне помочь, она прогонит боль прочь, – звуки лиры и тихий голос стали единственным, что он слышал. как будто эта мелодия шла прямо из его головы, или… из его сердца. это было таким невероятно странным чувством, таким ошарашивающим, непривычным и чуть ли не пугающим, что он попытался сесть, сжав в кулаке глаз бога, – лежи, тебе станет легче, прошу. иначе я тебя уже не воскрешу.

несколько бесконечно долгих и болезненных секунд тарталья боролся с собой, пытаясь хотя бы сесть, но в итоге сдался. силы окончательно покинули, оставив лишь равнодушие и всепоглощающий холод. глаз бога упал на землю.

– ты всегда говоришь рифмами? – прохрипел тарталья, поморщившись от боли в боку. нормально осмотреть человека рядом он так и не смог.

– конечно нет, – смех этого человека был таким чистым и красивым, что тарталья криво улыбнулся, – люблю проверять, сколько рифм люди выдержат. меня зовут венти. 

– тарталья, – тихо выдохнул он.

– одиннадцатый предвестник фатуи, да, знаю. итак, полежи спокойно, дай мне подлечить тебя, – судя по звукам, венти присел рядом и прошелся рукой по струнам.

– зачем тебе это? – тарталья сощурился, попробовал привстать. венти оказался молодым парнем с синими волосами и косичками. он выглядел весьма мило, оттого казался еще более подозрительным.

– ты убил созданий бездны и защитил мондштадт. даже если в твоих целях этого не было. лежи, – венти пересел поближе и надавил ему на грудь, – расслабься, – приказал он. венти прокашлялся, сыграл несколько нот, будто на пробу.

– все твои желания войны 

вдруг прервал красивейший закат.

тарталья действительно постарался расслабиться, слушая звонкий голос венти, мягкий и будто ласковый. слишком ласковый… он поморщился, ощущая жгучее ощущение неправильности происходящего. так не бывает, не с ним. 

– к изголовью подступают сны

где-то дозревает виноград.

он прикрыл глаза, чувствуя, что ему становится лучше. казалось, мелодия пронзала его тело лучами света, очищая энергию бездны, оставшуюся в нем, словно какое-то божественное вмешательство. он захотел вскочить, чтобы остановить это: слишком непривычно, слишком открыто, слишком… опасно. опасно-опасно-опасно. он сжал руки в кулаки, заставляя себя остаться на месте. ему помогали. раны начали затягиваться. 

– все твои причуды так смешны,

бросишь – ветер все вернет назад.

тарталья зажмурился, чувствуя, как ветер обволакивает его тело, становясь единым с мелодией, чувствуя, как сам становится единым с этим ветром. 

– режет кожу острие струны,

где-то дозревает виноград.

музыка… затихла. тарталья затаил дыхание, все еще завороженный чужим голосом и чужой силой. на пробу пошевелил рукой – с ней все было в порядке, глубоко вдохнул, не ощущая боли в боку, дотронулся рукой до затылка, на котором больше не было крови.

– кто ты? – он медленно сел, осматривая себя: он был полностью цел. как такое вообще возможно? перевел взгляд на венти и увидел, как его косички перестают светиться, а сам он будто снова становится человеком, перестает быть чем-то большим.

– всего лишь самый талантливый бард во всем тейвате! – венти ослепительно улыбнулся, – а еще самый скромный, – он хмыкнул, убирая лиру, – ах да, можешь не благодарить.

– ты мог этого не делать. я все равно не умер бы здесь, – он нахмурился, сжимая в руке глаз бога, готовясь атаковать, если понадобится. 

– но я это сделал, – венти пожал плечами, – скажем так. сегодня ты сильно мне помог. это благодарность, я не собираюсь ничего требовать взамен. может, разве что, небольшой разговор, – венти подмигнул ему, – и вообще! может, ты мне понравился.

– ты – барбатос, – стараясь звучать как можно увереннее, произнес тарталья. это было лишь предположение, но если оно было правдой…

– даже если и так, тебе никто не поверит, – венти хихикнул, – те старые раны, которые нанесла тебе бездна, слишком глубоки, чтобы я мог помочь с ними. именно поэтому… мы похожи, – его голос был тих.

– как архонт мог заразиться бездной?

– эрозия, – венти… нет, барбатос, пожал плечами, – она оставляет бреши не только в памяти, но и в душе. и эти бреши спешит заполнить собой бездна, – он вдруг снова улыбнулся, – да и не архонт я больше! из-за вас, кстати. кто я без своего сердца бога, скажи?

– хранитель мондштадта, – тарталья опустил голову, чувствуя неуместную грусть. вины не было и быть не могло, но он помнил, каково это: потерять часть себя. потерять свое сердце.

– хм, – барбатос опустил взгляд, – да, ты прав. такой же, как вы, предвестники, для снежной и царицы?

– да.

– как она? мы так давно не виделись, – бывший архонт обнял себя руками, – она не выходит со мной на связь.

– …сильная, – после недолгой паузы ответил тарталья, чувствуя, что это правильное слово. это было его первым впечатлением о царице, это то, что было непоколебимым во всей его жизни.

– значит, все будет хорошо, – барбатос улыбнулся, – что чувствуешь?

– страх, – пробормотал тарталья совсем тихо, и видимо его услышали.

– страх чего?

– себя.

– что бы ни произошло в твоем прошлом, – барбатос пересел ближе к нему, – сейчас ты хорошо контролируешь себя. уничтожаешь бездну, защищаешь свою родину и семью, борешься ради них. ты – не монстр. монстры умеют только разрушать, – он пожал плечами, – сила, скрытая в тебе, это не ты.

– а кто? – горько усмехнулся тарталья.

– бездна, – просто ответил барбатос. тарталья опустил голову, не способный продолжать смотреть тому в глаза. это было правдой. слишком горькой и сложной, но правдой.

– почему ты говоришь все это мне? – голос его звучал глухо, он чувствовал себя слишком открытым. еще никогда он не встречал того, кто там быстро смог увидеть его душу, его сокровенные страхи, так быстро понять его. 

– говорю же: ты мне понравился! – барбатос сложил руки на груди, улыбаясь, – а еще… ты как никто умеешь слушать музыку. уж в этом я разбираюсь. сыграть еще что-нибудь? – он игриво сощурился.

– какой она была? – дайнслейф еще ни разу не слышал, чтобы голос итэра звучал настолько потерянно. он тут же поднял голову, – когда вы вместе путешествовали?

– мне тоже очень интересно, – обрадовалась паймон, отвлекаясь от еды, – стойте, почему вы такие грустные?.. – ей никто не ответил.

дайнслейф отвел взгляд, опустив голову. он ждал подобного вопроса с их первой с путешественником встречи, но все равно не был к нему готов. он сложил руки на груди, уставился на костер, не произнес ни слова. итэр заслуживал услышать ответ на свой вопрос, но… это было сложно.

далеким наставлением из давно забытого детства звучал голос: сделай вдох. выдохни. сделай вдох. выдохни.

он делал. когда задыхался от боли, когда был потерян и шокирован, когда дни становились слишком долгими, когда больше ничего не помогало, когда мучительно хотелось умереть, когда отчаянно хотелось жить, когда это было единственным, что он помнил. делал и сейчас, пытаясь собрать мысли и воспоминания, пытаясь позволить себе решиться сказать хоть что-то, пытаясь оставаться спокойным, желая спрятать свои эмоции, свою слабость, понимая, что не может промолчать.

сделай вдох. выдохни.

– она была… красивой, – дайнслейф не осмелился поднять взгляд на итэра, – иногда мне казалось, что она сошла со страниц книги, что она была идеальной. я мог подолгу смотреть в ее глаза, до того момента, когда ей это надоедало и она бросала в меня что-то, – он зажмурился на мгновение, выравнивая чуть сбившееся дыхание. о, ее глаза… они всегда так восхищали его. дайнслейф замолчал, давая себе мгновения на то, чтобы найти силы говорить дальше. его никто не перебивал и не торопил, даже паймон затихла. это было… ново. будто он снова кому-то интересен. он усмехнулся: какие глупые мысли.

сделай вдох. перед глазами была ее мягкая улыбка, слабая и неуверенная, но все равно прекрасная. она редко улыбалась, еще реже смеялась, и каждый раз он был настолько очарован ее радостью, что переставал замечать все, что было вокруг. выдохни. в то же время ее печаль погружала в тяжелые мысли и его. им обоим было о чем скорбеть, что ненавидеть и чего бояться, у них обоих за плечами была тяжелая жизнь, сломавшая их. в этом они были похожи. на этом и сошлись.

– она была смелой, – продолжил он через несколько минут, – первая бросалась в бой, не боялась сильных противников. она была одним целым со своим мечом, словно он был продолжением ее руки. не упускала возможности научиться чему-то новому. она удивляла меня своей страстью к сражениям.

– да, это похоже на нее… – едва слышно прошептал итэр. дайнслейф чуть поднял взгляд и увидел, как паймон обняла путешественника. как им повезло друг с подругой.

сделай вдох. он помнил, она тренировалась очень много, любила это. тренировки были для нее и способом занять время, и способом успокоиться, или отвлечься, или сосредоточиться, или выпустить пар, были для нее временем побыть наедине с собой или с кем-то. время от времени он присоединялся к ней, им было чему научить друг друга. она была неуловима и быстра, чаще всего побеждала, порой бывала жестока в спарринге, считала это самым действенным способом научиться чему-то новому, никогда ему не поддавалась. выдохни. ему нравилось сражаться с ней, она была хорошей тренеркой и спарринг-партнеркой. он знал: именно в боях она была ближе всего к тому, чтобы быть собой. той собой, какой она была спустя все пережитые страхи и потери, той собой, которую прятала, той собой, которая была ее опорой в жизни, не давая сойти с ума или сломаться окончательно.

– она была понимающей, – дайнслейф приобнял себя, пытаясь удержаться в равновесии, оставить голос твердым, – была готова помочь незнакомым людям со всякими глупыми проблемами, всегда выслушивала того, кто нуждался в этом. мы спасали людей вместе. много людей. но я видел: она училась быть такой в то время. будто до этого был кто-то, кто делал это за нее. и, кажется, она старалась учиться в память о ком-то, – он замолчал. сказать “о тебе” он так и не осмелился.

сделай вдох. в начале их пути она нередко оскорбляла людей, говоря им правду, которую они не хотели принимать, раскрывая их секреты до того, как они сами о них рассказывали, решала сложные загадки взаимоотношений между людьми. она знала, кто кого любил и ненавидел, быстро находила преступников, основываясь на этом. она была разумом и не умела говорить с людьми. но она быстро училась, вопреки себе смягчала формулировки, молчала, даже если молчание осложняло или удлиняло выполнение поставленной задачи, постепенно начинала выбирать нужные слова. выдохни. он не спрашивал о причинах, он делал то, что умел лучше всего: наблюдал. за тем, как она застывает на секунды с бегающими глазами, а потом говорит какую-то успокаивающую вещь, за тем, как она останавливает себя, закатывая глаза и сжимая руки в кулаки, и ничего не говорит, за тем, какой грустной она становится после этого. в эти моменты она подолгу смотрела в даль, сжав челюсть, а он сидел рядом, молча поддерживая, как живое напоминание, что даже сейчас она не одна.

– она была молчаливой, когда была в безопасности и вдали от людей, – он замолчал на несколько секунд, пытаясь подобрать слова, – в ее голове всегда было слишком много мыслей и у нее уходило много времени на то, чтобы справиться с ними. и она справлялась. она несла на своих плечах тяжесть всего мира и продолжала идти вперед, не сдаваясь. ни в ком я больше не видел такой несгибаемой воли.

сделай вдох. он не спрашивал у нее, о чем она думает, но иногда она рассказывала. и в такие моменты она говорила много и эмоционально, тоже становилась собой. она рассказывала о своей радости, о своей грусти, любви и ненависти, силе и слабости, делилась самым сокровенным. эти моменты он ценил больше, чем что-либо в своей жизни. они были самым важным. то доверие, что было между ними, было хрупким, и они оба делали все, чтобы его не разрушить. выдохни. он тоже рассказывал о своих самых личных мыслях и воспоминаниях, это было сродни молчаливому договору между ними. было сложно, он запинался, он злился, он боялся, но делал это. не только потому что это было честно, но и потому что хотел этого, по-настоящему хотел.

– она была… грустной, – он проговорил последнее слово совсем тихо, его голос дрогнул, – постоянно. скорее даже всегда. она потеряла слишком много важного в своей жизни, я это видел. и… потеря тебя была последней каплей. ей было очень сложно, я это видел, она осталась одна против всего мира, преданная теми, кому верила. я был рядом, чтобы помочь. как мог. она говорила, что с ней все в порядке, но подолгу лежала без сна, а когда засыпала часто просыпалась вскоре от страшных кошмаров, о которых отказывалась рассказывать. ей было все равно, что она ест, не обращала внимание на это, будто ей было… больно вспоминать о совместных ужинах с кем-то. единственное, что ей по-настоящему нравилось… пирожные с закатниками.

сделай вдох. он не часто мог купить их ей, таких почти нигде не делали, но он старался. хотел даже сам научиться их делать, но потерпел поражение. готовка – не его. она притворялась на людях живой, общительной, сильной, но когда они были наедине она чаще всего выглядела потерянной и сломленной. он знал, что не мог ей помочь, смирился с этим, но это было трудно. он не мог ей дать то, что ей было нужно, он всего лишь… был собой. но она говорила, что этого достаточно. он верил ей. выдо–

– ты любишь люмин, – уверенно произнес итэр, и дайнслейф дернулся как от пощечины. сдал кулаки, поднял на него злой взгляд и… сдался. он не мог так смотреть в глаза, что были столь похожи на ее.

– любил, – глухо ответил он, отвернувшись.

йосано сделала глоток виски, поморщилась и отставила стакан. одиночество и старые кошмары вновь привели ее сюда, во всеми забытый бар, сливать зарплату на выпивку под скучную, едва слышимую мелодию. это становилось традицией – проводить так вечера пятницы. хорошо бы никто не заметил, ей не нужны были проповеди от куникиды, сочувствующие взгляды от танидзаки, нелепые попытки помочь от ацуши, рассказы о вкусности и полезности натуральных напитков от кенджи или слежка от кеки. она любила их всех, очень любила, но порой их забота была слишком… слишком. итак уже рампо кидает на нее насмешливые взгляды каждую субботу. а вот найти в какой дыре опять находится дазай и позвать его выпить с ней как-нибудь стоило, у них обоих есть что запивать огромным количеством алкоголя.

но сейчас она была одна, глотала горький виски, уже потеряв счет количеству выпитого, а на часах было только десять вечера. жестом попросив бармена долить, она залезла в сумку за телефоном. никто не писал, никто не звонил. прекрасно. работа уже пару раз заставала ее в разгар такого вечера и ей приходилось перерезать себе горло, чтобы способность не только вылечила, но и избавила ее от опьянения. она привыкла к этому – постоянно доводить себя до полусмерти из-за работы, чтобы это не приходилось делать обычным людям, как было раньше. став взрослой, она сама стала бессмертным солдатом без возможности уйти с поля боя, ради спасения людей.

дверь бара открылась. акико обернула голову и застыла чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. озаки кое из исполнительного комитета портовой мафии, ее присутствие не могло означать ничего хорошего.

– мне как обычно, – бросила кое бармену, садясь за один стул от акико. ее в любом случае заметили, – госпожа йосано из вооруженного детективного агентства, – кое повернулась к ней, складывая руки на кимоно.

– госпожа озаки из исполнительного комитета портовой мафии, – в тон ей отозвалась акико, нахмурившись. бежать было бесполезно, ей нечего противопоставить золотому демону.

– приятно встретить здесь коллегу по защите нашего города, – кое приятно улыбнулась, что заставило йосано напрячься еще сильнее.

– боюсь, наши методы слишком сильно отличаются, чтобы называть нас коллегами, – фыркнула она, сделав еще один глоток. алкоголь как-будто стал еще противнее.

– может быть. но я полагаю, мы обе пришли сюда по одной причине, – кое хмыкнула, как-то печально. йосано приподняла бровь.

– все люди приходят в бар по одной причине, – она пожала плечами, не желая думать о том, на что намекает кое.

– не все бегут от воспоминаний, – возразила та, принимая из рук бармена бокал с вином, стоимость которого скорее всего была выше годовой зарплаты акико. 

– о, поверьте, всем есть от чего бежать, – акико отставила пустой стакан.

– может быть, – улыбнулась кое, – налейте моей знакомой того же, – обратилась она к бармену, указывая на свой бокал.

– боюсь, у меня нет денег на такое вино, – ее грудь сжалась от плохого предчувствия.

– за мой счет, – кое положила подбородок на сложенные руки, смотря на акико своим загадочным взглядом, эмоции в котором та не могла разобрать. 

– не хочу быть обязанной вам, – акико пододвинула поданный ей бокал в сторону кое.

– это всего лишь вино, вы не останетесь у меня в долгу, – улыбка озаки начинала раздражать.

– что вы хотите от меня? – резко повернулась к ней акико, – я не вернусь к мори-сенсею, даже не мечтайте. 

– я и не прошу вас об этом. все дело в том, что среди всех обычных людей вокруг вы – самая близкая компания, которая может у меня быть, – кое тихо рассмеялась, – вы всегда так подозрительны?

– только когда дело касается мори-сенсея, – акико хмыкнула, отпивая предложенное вино. к черту! компания так компания, почему нет? телефон лежал рядом, сигнал о чп фукудзаве-сама она подать успеет, если что-то все же произойдет.

– благодарю, – кое улыбнулась, когда акико взяла вино. о, эта улыбка. красивая и опасная. 

– о моей жизни вы должны знать все. а какие воспоминания привели сюда вас? – акико с интересом склонила голову, отбрасывая странные мысли об улыбке кое. это все из-за алкоголя, она стала перебарщивать с ним.

– будет честно рассказать, – кое кивнула, задумавшись, – но я не привыкла играть честно.

– кто бы сомневался, – пробормотала йосано с легкой улыбкой. а жаль, всегда любопытно что скрывается за вуалью уверенности у членов мафии.

– могу сказать вот что. иногда цветы, знающие только свет, лишь во тьме смогут расцвести в уникальные творения природы, – отстраненный голос кое звучал слишком знакомо. слишком лично. так же, как звучал голос самой акико, когда она отвечала на вопросы о прошлом.

– но разве цветок, лишенный света, не будет по нему скучать? 

– это не имеет значения, пока он столь прекрасен, – кое хмыкнула, смотря куда-то в сторону.

– вот только эта тоска не уйдет, – тихо проговорила акико.

– может быть. жаль, цветы не могут поделиться с нами своими чувствами.

они замолчали, медленно распивая вино. оно было даже более прекрасным, чем акико ожидала, но лучше него грела откровенность ее компаньонки. вряд ли столь важный в мафии человек часто делится своими глубинными чувствами, особенно с теми, кого едва знает.

– почему вы рассказали это мне? – не удержалась от вопроса акико после нескольких минут тишины.

– пожалуй, ответ я оставлю при себе. вы же позволите мне это?

– конечно, – она пожала плечами.

– спасибо, что не ушли, – кое улыбнулась как-то странно и будто бы мягко. давно никто не смотрел на акико так, от этого почему-то защемило сердце. интересно, как давно она снова начала желать компанию?

улыбаться. таиться. выжидать. притворяться хорошей.

она – объект 13. она не человек, не гомункул, она – никто. существо, застрявшее между формами жизни. она – эксперимент, не больше, она знала это всегда. знала. стискивала зубы, молчала, выполняла команды, ждала. ждала. ждала…

назначение в даккеон. четкая цель. первое имя – сольфи. и тысячи миль от “родины” – галлийской империи.

о-о, здесь она могла разгуляться!

идея за идеей, теория за теорией, исследование за исследованием, изобретение за изобретением. все, лишь бы стать кем-то, стать не экспериментом, но экспериментатором. но ей всегда было мало.

слишком мало.

еще и эта нахалка… королевская наследница алев достала ее еще в первый день знакомства, но объект вымучивала скромную улыбку и с деланным трепетом слушала все, что ей говорила эта девчонка, чувствуя всем нутром, что вот это все – бред, что она создана для другого, что ей нельзя тратить время на все эти глупые условности, ограничивающие ее потенциал. но ей нужно было терпеть. ждать. она не могла провалить задание.

король даккеона – глупец, принимавший из ее рук яд вместо лекарства, что медленно его убивал. чувство превосходства было восхитительным, вот где ее истинное назначение – решать судьбы людей, говорить кому жить, а кому умирать, быть выше всего человеческого, быть лучше, умнее, важнее. она была благодарна идиоту-аслану за это открытие. он никогда не узнал бы, но он послужил великой цели.

– сольфи, смотри, какая красивая бабочка! – голос алев резко вывел ее из мыслей. объект мило улыбнулась ей, чувствуя ужасное раздражение к своему новому “имени”. она пока не заслужила его, она была еще слишком ничтожна, чтобы иметь имя, и каждый раз, когда она слышала это противное “сольфи” из чужих уст, она вспоминала об этом.

– и правда, – она посмотрела алев в глаза, – даккеон очень красивая страна.

– я тоже так думаю, – алев улыбнулась ей в ответ, – мой дом… знаешь, он ведь может стать домом и для тебя. я уверена, что как только отец выздоровеет, он может назначить тебя на высокую должность при дворе.

– я… не достойна этого, – скромность давалась с трудом, но эти слова были отвратительно честными. она хотела бы прокричать это, в лицо и алев, и ее отца, чтобы они увидели всю ее злость. как вообще девчонка могла подумать об этом? дом? дом?! у объекта не может быть дома! это чушь, это бред! они были так слепы, ведясь на эту глупую игру, но это и хорошо, это правильно, она обязана выполнить задание несмотря ни на что.

– почему же? – возмущение в голосе алев показалось насмешкой, – ты столько делаешь для даккеона! ты – наше спасение, сольфи. конечно ты достойна.

спасение. ха! ох, знала бы она, что на самом деле объект давала ее отцу, ох, знала бы. молчание было мукой, но было необходимо. ничего, они еще узнают, насколько она гениальна, они поймут всю хитрость ее плана.

– если ты так говоришь, – объект деланно смущенно отвела взгляд, пряча горящие от предвкушения глаза.

– сольфи, – и опять это чертово имя! – на самом деле, – тон алев изменился, стал… грустным? объект резко перевела свой взгляд на нее, – ты спасаешь не только отца, но и меня.

– чего…

– прости! прости, мои слова были лишними, – в глазах алев появились слезы.

что за чертовщина… объект застыла, не понимая, как реагировать. беззвучно повторила все слова алев, пытаясь разубедить себя в их реальности, повторила еще раз, и еще… ничего не изменилось! слова остались такими же настоящими, какими и были, то, что произошло, действительно произошло. и…

спасает ее? она, объект, спасает алев?! этого не может быть, такое невозможно! захотелось рассмеяться. объект схватилась за голову, разрываемая тысячами мыслей. что это значит? это ложь чтобы подобраться ближе? ее раскрыли? что пошло не так, что-же-пошло-не-так? где она оступилась? где допустила ошибку? как она могла допустить ошибку?

– мне пора идти, – произнесла объект, резко поменявшись в лице. ей нужно было уйти от алев, остаться наедине, справиться с паникой. ей нужен план. на все возможные развития событий! сейчас же!

полностью осознала она себя уже за дверью в лабораторию, ее легкие сковало судорогой и она опустилась на пол, замечая, как дрожат руки. что ж за…

“ты спасаешь не только отца, но и меня”. эти слова раз за разом вертелись в ее голове, занимая все мысли, не давая отвлечься от них ни на секунду. эти слова – ложь, они не могли быть правдой. не могли же?...

так, хватит! конечно не могли! никто никогда не сказал бы ей такие слова искренне, это невозможно. но почему… почему…

“вот тебе совет: не привязывайся ни к кому” – сказал ей высокомерный придурок, отправляя на задание. тогда она хотела рассмеяться ему в лицо, потому что одна мысль о том, что она может “привязаться” к кому-то, была бредом.

оставалась им и сейчас! но мысли, мысли, мысли…

это испытание. лично для нее. очередное напоминание: она слаба, она ничтожна. но она преодолеет это испытание. на каждой ошибке она будет учиться, чтобы избавиться от всего, что будет мешать ей на пути.

сомнения в искренности алев сами собой исчезли из ее мыслей вместе с нелепой паникой. алев слишком глупа и наивна, чтобы так обманывать ее, девчонка придумала себе что-то и решила показать свою глупость, какая жалость! какая жалость, что она открыла душу именно ей, объекту. она использует это, обязательно использует.

объект торжествующе улыбнулась. план готов, все было в порядке. осталось лишь разобраться с этим маленьким недоразумением – а нужные слова она уже знала, – и все будет в порядке.

– сольфи? – послышался за дверью тихий голос алев. как удобно, мышка сама пришла в мышеловку. объект позволила себе пару беззвучных смешков, – я могу зайти?

– да, можешь… – все что нужно это побольше неуверенности и вины в голосе. алев зашла, тихо прикрыв дверь, и объект повернулась к ней, но взгляда не подняла.

– прости-

– прости, – начали они в один голос. объект мысленно усмехнулась, – я первая, пожалуйста, – она подняла виноватый взгляд на алев, – прости, что убежала. никто никогда не говорил мне таких… важных слов. я растерялась.

– я тоже должна извиниться. мне не стоило вываливать вот так на тебя свои чувства, – алев обняла себя, опустив взгляд. объект усмехнулась, пытаясь рассчитать в голове уровень глубокости произнесенных слов, понять, насколько далеко зашли чувства алев. объект расплылась в улыбке.

повторятся вновь одни года

будто крест нести, и не найти голгофу никогда

ни смерти, ни искупленья, как спину себе ни горби

что может быть хуже, чем бесконечная тропа скорби?

и ты просто, сука, топчешься с тяжеленной палкой на спине

ее бы выкинуть, но жалко мне

и ежели вечна агония христа — нельзя спать

я понимаю, но врастаю намертво в кровать

и мне снится, что я стигматы

и гвозди из них торчащие — я

и что я диктатора руки кровоточащие

я колотая рана под ребрами его сына

терновый венок, пустыни песок, я копье лонгина

балаган один, и ничего как будто не меняется

время идет, но deus ex machina не появится

мы лед, который солнце покинуло навсегда

над иерусалимом висит вечная луна

и грядет великая скорбь

его великая скорбь

он знал, взывать к богу бесполезно. ощущение бессмысленности своих действий росло с каждым словом его чертовой исповеди. но теперь ему некому говорить обо всем, что он чувствует. как хотел бы он просто перестать чувствовать.

на его руках кровь его братьев и сестер. она жжет, она отзывается болью будто от клинка в сердце. его соратники, его друзья. они убиты им. он предал их, но на этот раз предательство не чувствовалось правильным, нет, теперь оно было чудовищной, уродливой необходимостью. бальтазар… он будет скучать по старому другу. будет убивать себя виной всю свою жизнь. таков его крест – крест ангела кастиэля, что посмел пойти против высших правил.

вина – его вечное наказание. и его единственная причина идти вперед.

отступать поздно. он знал это, он верил в это, он был готов идти вперед несмотря ни на что.

несмотря на то… что он предает дина.

это предательство выжигало его сердце, оскверняло благодать, заставляло взгляд опускаться в землю. он предал того, ради кого разрушил всю свою жизнь, того, кто дал ему смысл, того, кто был рядом в жизни и смерти. того, кто был смыслом его жалкой жизни.

стоило ли это того? – раз за разом спрашивал он себя. – да, стоило, – вот самый верный ответ. он защищает дина, защищает всю свою обретенную семью от рафаэля.

так почему же так больно и сложно идти вперед? почему его пытаются остановить тысячи сомнений?

почему дин пытается его остановить?

он зажмурился, отбрасывая мысли. бог не ответил ему, но кастиэлю не нужен был его ответ. где-то в глубине души он боялся, что бог осудил бы его выбор. потому что сам кастиэль не переставал его осуждать. осуждать и идет вперед.

“будь уверен, что не будешь жалеть о своем выборе, кас. я буду рядом” – сказал бы ему дин, не став они врагами.

“ты усложняешь, друг. будь проще: реши, что для тебя важнее. я помогу в любом случае, ты же знаешь” – сказал бы бальтазар.

“бремя – величайшая клетка. лучше найти ключ и свалить при первой возможности. я знаю, о чем говорю, братишка” – сказал бы габриэль.

их призраки в его голове шумели, не переставая. и так даже казалось, что он не один, что кто-то остался на его стороне. неужели он настолько отчаялся? неужели его выбор настолько ужасен?

да, настолько.

но это не имело значения.

***

– винчестеры мешают нашим планам… моим! планам! – кроули охрип, – сделай выбор, напарник, – последнее слово было почти что выплюнуто от злости, – пока этот выбор не сделали за тебя. и поверь, я этот выбор сделаю без промедлений и с радостью.

– трогать их не смей, – повторил кастиэль, чувствуя как голова болит от чужих голосов в ней, – отвлеки. пойти по ложному следу заставь. ты – король ада. хитрее будь.

– это не моя ответственность, кастиэль.

– я знаю.

он отступил на шаг, облокачиваясь на стену.

“поставь этого черта на место!” – злился призрак дина, протирая ружье.

“он дело говорит, касси” – голос призрака бальтазара был холоден, его руки были сложены на груди, а взгляд… друг никогда не смотрел на него так, но после того, что кастиэль сделал, другой взгляд был высшим благословением.

“вот нужно тебе возиться с этим?” – насмешливо спрашивал призрак габриэля, сидя на роскошном диване с бокалом вина в руках.

_

”пал ты так низко” – внезапно послышался его собственный голос. он звучал отовсюду и кастиэль зажмурился на мгновение.

хотелось заорать “замолчите!”, но он мог лишь бессильно слушать, и слушать, и слушать.

***

кастиэль упал на колени, схватившись за голову. он сходил с ума? могли ли ангелы сходить с ума?

он снова предал свою семью, сломав стену в голове сэма и выпустив воспоминания об ужасах пыток дьявола. это было высшим грехом в его жизни, в этом он не сомневался.

“теперь ты ничто для меня” – говорил призрак дина в голове, – “твои игры зашли слишком далеко. ты такой же, как и все твои ублюдки-братья”

и кастиэль верил. как тут можно было не верить? отрицать свою вину он не смел.

“ теперь ты один. самое время скрыться” – подначивал призрак габриэля, – “уйти и никогда не увидеть никого из них. вот она – истинная свобода”

свобода – это веревка, на которой бог хочет, чтобы вы повесились. – это то, что он бы сказал своим братьям и сестрам после всего, что случилось за эти полгода. столь маленький кусок его безмерно длинной жизни изменил буквально все. во второй раз.

что сейчас с сэмом? жив ли он еще или уже бросился под грузовик, не выдержав боль воспоминаний?

нет, жив. сэм не сдастся, он это знал. но тот ужас, что тот чувствует, навсегда отразится страшной раной на его душе и это будет вина кастиэля, который не стал искать более гуманный способ отвадить винчестеров от того, что он творит.

он готов спасти этот мир, и оказался готовым сломать свою семью ради этой цели. кем он был теперь?

”себе скажи, кастиэль”, – звучал его собственный голос среди не останавливающегося потока мыслей призраков, – ”кто теперь ты? назвать как можно тебя?”

злом. спасителем. предателем. ублюдком. мессией.

что же из этого главнее? он не знал. что из этого имеет смысл? лишь его семья, что страдает из-за него. те, кто спасал его жизнь, те, кто рисковал собой ради него, тех, чьи желания не оказались важнее его цели.

что же за бред он несет?

он скрыл свое присутствие, вернувшись проверить дина и сэма. дин сидел перед сэмом, находящемся в бреду, с отчаянным и бесконечно злым взглядом.

его боль сочилась на пол, заполняя всю комнату, заставляя кастиэля осесть, а сердце наполниться тысячами осколками стекла, заставляющими его отчаянно биться, выплескивая всю кровь наружу, оставляя тело биться в конвульсиях.

– ничего, сэмми, мы справимся. ты справишься, – бормотал дин, держа брата за руку, – все будет хорошо, я клянусь тебе.

кастиэль схватился за голову, разрывая свои волосы. что. он. натворил?

по щеке дина потекла слеза, и кастиэля ударило осознание: