Queen of Siam

Иногда мне кажется, что мы уже в каком-то смысле знаем, кем станем в жизни, и если сосредоточимся, то сможем соединить все кусочки информации в единое целое. Я нахожу это странным, когда люди не знают, чем хотят заниматься в жизни. Даже когда ребёнком я игралась с изделиями из глины в школе при Университете Лос-Анджелеса, я уже хотела быть художником. Ни больше, ни меньше. Меня аж передёргивает, когда я вспоминаю, как Андрея Фрейзер использовала строчку «Я хотела быть художником с 5 лет» в одном из своих перформансов, чтобы раскритиковать творческие учреждения и мифы о художниках. Ведь это была моя мысль.

Моя мать всегда считала, что я стану графическим художником, хоть я никогда не проявляла интерес к этому занятию (Я была живописцем/скульптором – ни о какой графике не могло быть и речи). Хотя с другой стороны говорила своим друзьям, что я стану переводчицей в ООН. «Она так хорошо сходится с людьми», – говорила она. Мне до сих пор становится неловко от мысли, что она могла сказать такое о явно стеснительном и необщительном человеке. В итоге мои родители, в особенности отец, поддержали моё желание работать в творческой среде. Вполне возможно, что упадок Келлера потоптал их надежды и заставил значительно опустить планку. Теперь «Ким может заниматься чем угодно, лишь бы не сошла с ума».

Помню, как старший брат моей подруги устроил мне допрос: «Художник? Как ты вообще собираешься им стать? Что ты будешь делать, если не сможешь раскрыть себя в этой сфере? Что если ты потерпишь неудачу? У тебя вообще есть запасной вариант?» Я даже и не думала о том, что могу провалиться. Дэнни однажды сказал мне: «Твои работы очень личные, поэтому они будут пользоваться спросом». Я до сих пор приравниваю релятивность искусства к Воскресным художникам и постоянно мечусь между концептуальным искусством и моей чистейшей сенсорной любви к материалам.

В 1972 году я стала посещать Колледж Санта Моники. К этому моменту мой парень, Рик, начал страдать от припадков. Как никак, в 18 лет я чувствовала себя недостаточно опытной, чтобы  жить в постоянном страхе, что у кого-то в один прекрасный момент случится припадок, а я не смогу оказать помощь. Это обстоятельство, наряду с началом моей учёбы в колледже, поспособствовало нашему расставанию.

Я снова связалась с Дэнни и переехала в Венис с парочкой друзей. В середине 70-ых годов в городе процветала пост-модернистская архитектура, части Вениса были выстроены из дерева, с необычными углами и оригинальными окнами из дерева, и гофрированных металлических листов, – всё это сочеталось с родными коттеджами для выходного отдыха голливудских актеров и тусовщиков.

В то же время город был жутким местом. На одной улице всё хорошо, а через блок уже велась потенциальная война между наркоторговцами. Я жила на одной из опасных улиц. Однажды, когда мы выгружали вещи из нашей машины, к нам подошёл с виду психически ненормальный парень с большим разделочным ножом. Его крайне медленные движения не оставляли и тени сомнения, что он был под кайфом, поэтому мы немного побегали вокруг него, а затем понеслись в дом, плотно закрыв двери. Другой раз ночью, в моё отсутствие, кто-то проехал по улице, стреляя по всем домам на нашей стороне.

Моим арендодателем был аргентинец по имени Гиллермо, который к тому же выполнял функцию роуди для квартета «Кросби, Стиллс, Нэш и Янг». Он жил прямо по соседству с нами, а это значило, что здесь всегда царила праздничная атмосфера. В это же время я дружила с парнем по имени Риччи О’Коннелл, у которого был хороший друг Брюс Берри. Тот, в свою очередь, был каким-то родственником Йэна Берри из рок-дуэта «Йэн и Дин». Как только Гиллермо и Брюс возвращались домой с гастролей, мы все шли гулять до зари. Однажды ночью мы пошли к Йэну в его дом на холмах, этакую убогую современную стеклянную коробку на верхушке невзрачного холма в районе «с претензией». Можно было спокойно достать кокаин, героин был менее доступным, но меня это не интересовало.

Позднее Брюс стал работать только на Дэвида Кросби. Когда он сообщил всем, что кто-то угнал автомобиль Дэвида и украл его Стратокастер[1] (прим. пер.: модель электрогитары компании Fender), то мы сразу поняли, что это его рук дело и что на вырученные за гитару деньги он купил героин. Когда Sonic Youth выступали на разогреве у Нила Янга в начале девяностых, только тогда я поняла, что его песня «Tonight’s the Night» была написана об этом самом Брюсе Берри. Он умер в 1973 году.    

Но всему этому было суждено случиться много позже. Когда я жила в Венисе, Ричард, Брюс и я часто разъезжали по Голливудским холмам ночью, заглядывая в дома неприятных людей, таких как Хэл Блэйн — известный студийный барабанщик, работавший с Элвисом, the Beach Boys и Steely Dan. В другой раз наша компания направилась к Артуру Янову. Он был создателем «первичного крика» – терапевтического приёма, который возвращает пациента к травме при рождении и раскрепощает его, побуждая кричать или издавать любые другие звуки. Его семья жила в одном из домов на Малхолланд Драйв. Конечно, его дом был не таким жутким, как тот, где снимали Подставное тело, но он был похож — холодно-красивый, пустой, современный особняк с большим панорамным видом на центр Лос-Анджелеса.  Я не была хорошо знакома с его дочерью, Эллен. Она лишь была знакомой моего друга. Она была очень проблемной, и тоже употребляла наркотики, о чём я тогда и не подозревала. По слухам, она тусовалась с the Rolling Stones, которые дружили с её родителями. В ту ночь в их доме все мои друзья разбрелись по комнатам, а я осталась ждать их одна до утра. Несколько месяцев спустя Эллен погибла в огне[2].

Говорят, что виртуозная игра Джони Митчелл на гитаре в песне «Song to a Seagull» довела Джимми Пейджа до слёз. Я подозреваю, что Джимми Пейдж, как и многие английские музыканты, выросшие в тумане и мраке, был влюблён в калифорнийские каньоны. К середине 1970-ых эстетика штата активно использовалась, и мне пришлось взять её кусочек с собой.

[1] Модель электрогитары компании Fender

Майкл Байрон, начинающий музыкант, с которым я встречалась до Дэнни, жил неподалеку от школы, и мы с друзьями часто сбегали со школы к нему домой, где пили до потери пульса, слушали Bitches Brew Майлза Дэвиса и обжимались. У меня был ещё один хороший друг, Уилли Уинант, чей старший брат создал телесериал «Моя так называемая жизнь», который, по совпадению, был снят в моей школе. Уилли играл на барабанах и не пользовался популярностью у моих одноклассниц – он был добродушным, но крайне неуклюжим. В то время я ставила танцевальные номера для нашего кружка современных танцев, и Уилли всегда находился в центре. Вся трудность заключалась в том, что я должна была донести до остальных девчонок и моего учителя, что телосложение не имеет значения.

Помимо школьных занятий я брала уроки танцев в студии Марты Грэм у чудной француженки, однако моя мать не разделяла мой интерес: это увлечение казалось ей слишком гламурным. Наш школьный хореограф также вёл уроки гимнастики, и они казались мне самыми креативными. Вот вспомните свои дикие выходки, которые вы чудили на сцене, называя их «танцем», при этом не получая нагоняй. Помню, как мы ставили номер под аккомпанемент песни Фрэнка Заппы «Dog Breath, in the Year of the Plague» с альбома Uncle Meat. Уилл изображал поход в туалет, в то время как мы были причудливыми механизмами, кидавшими туалетную бумагу в зрителей. Год спустя Мэтью Брайт, который позднее спродюссировал скандально-известный фильм «Автострада» с Риз Уизерспун в главной роли, хвастался, что во время собственного выступления он швырял куриные печёнки.

В это время моей лучшей подругой была девушка по имени Мардж. Вместе мы частенько сбегали по ночам и встречались неподалёку от наших домов. Однажды мы стащили парочку ледяных глыб из нашей школьной ледяной машины и пробрались на поле для гольфа в районе Бел Эир в 2 часа ночи. Мы накрыли лёд полотенцами и скатывались по тёмным склонам. В другой раз мы заехали в Беверли Хиллс и общипали цветы с передних лужаек домов. Для нас это была лишь безобидная забава, потому что Беверли Хиллс был уж слишком идеальным местом.

Мардж также любила таскать меня по мирным демонстрациям и сборищам хиппи. Будучи самой старшей из трёх детей, и ответственным по натуре человеком, она отличалась зрелостью и выносливостью на фоне меня. В ту жуткую ночь, когда убили Бобби Кеннеди, Мардж собиралась на его выступление в Амбассадор Отеле. В какой-то момент она сказала, что собирается туда, как уже через два часа Роберт Фицжеральд Кеннеди был мёртв. Всё это произошло в Лос-Анджелесе, этом благополучном и холёном городе с живописными видами, начищенными до блеска машинами, и привлекательными загорелыми людьми; городе, в котором благодаря комендантскому часу никому не разрешалось даже просто мирно гулять без цели.

Я окончила школу посреди семестра. Я была рада, что всё закончилось, и, будучи юной выпускницей, которой только что исполнилось 17 лет, решила взять отпуск на год перед началом учёбы в Колледже Санта Моники. Мои родители в любом случае не согласились бы оплачивать моё обучение в Калифорнийском Университете Искусств, но я была крайне упряма и нацелена только на это место. В конце концов, мне надоела работа официантки и труд чернорабочего, поэтому я стала жить со студенткой Колледжа Санта Моники и моей подругой Кэти Уолтерс. Если не ошибаюсь, то по тем временам обучение в колледже стоило 30 долларов за семестр. Разумеется, так было до того, как Рональд Рейган взялся за перестройку Калифорнийской школьной системы начиная с муниципальных колледжей и вплоть до университетов штата, и полностью угробил её своими блестящими постановлениями о заморозке налогов на недвижимость, тем самым не оставив денег для образования. Позднее реформа прошлась по всей стране.

Осенью того года, когда я закончила школу, я стала встречаться с вежливым, но замкнутым пареньком по имени Рик, которому было чуть больше двадцати. Он жил в районе Уэствуд Виллэдж, единственном месте, где в начале 70-х можно было найти хоть какую-то креативную сцену. Рик познакомил меня со своим другом Ларри Гагозианом, тоже резидентом этого района.

Ларри тусовался в Вествуде, приторговывая книгами по искусству на улице. Видимо, предприниматели довольно рано проявляют задатки к своей профессии. Ларри снимал участок на открытом воздухе и сдавал его в субаренду, таким образом создав нечто вроде маленькой торговой площади. Здесь он продавал убого-сделанные принты работ современных художников – которые особенно нравятся мечтательным девчонкам-подросткам – в дешёвых, уродливых металлических рамах. Мы с Мардж искали возможность подзаработать – ведь я старалась как можно меньше зависеть от родителей в финансовом плане, особенно насмотревшись на то, как Келлер напрягал их годами – и стали работать на него.

Я, должно быть, собрала тысячи таких штук, и стандарт в 24х36 дюймов словно выцарапан у меня в голове. Дело могло иметь шансы на успех, если бы Ларри был хорошим боссом, но это было далеко не так. Он постоянно срывался, если мы что-то запороли, ругал за медлительность, да просто за само существование. Я бы в жизни не подумала, что он когда-нибудь станет крупнейшим арт-диллером в мире. У него был бультерьер по кличке Маффин, от которого он всегда норовил избавиться, и однажды он поведал мне, что каждый раз, когда у него ночевала женщина, его собака из ревности могла раскромсать её вещи.

В Лос-Анджелесе в конце 60-х годов витала какая-то тревожность и опустошённость. В первую очередь это впечатление создавалось от чувства, которое всё ещё может возникнуть в частях Долины Сан Фернандо. Чувство нахождения в апокалиптическом пространстве, где тротуары и дома возвышаются над горами и простираются до бесконечности. По мере взросления, я всегда отдавала себе отчёт в том, что Лос-Анджелес весьма расплывчатый город, неспособный привязаться к чему-либо ещё, кроме как к собственному отражению в зеркале.

Моя мать не разрешала мне гулять с друзьями по Бульвару Сансет. В её понимании эта улица была зловещей, показной, разрушительной территорией. Помню, как няня одной из моих близких подруг жаловалась мне, что та гуляет по бульвару вся разукрашенная. Она недоумевала, почему моя подруга не хочет быть, как я. Мне это показалось забавным. Дело в том, что я очень хотела туда попасть, но мне бы понадобился фальшивый пропуск, о чём я часто спорила со своей мамой, поскольку я обязалась ставить авторитет под сомнение. Сейчас, как и тогда, Лос-Анджелес является полицейским государством с суровыми комендантскими законами. Цитирую: «Лицам моложе 18 лет запрещается находиться на любой улице, авеню, шоссе, дороге, обочине, аллее, парке, игровой площадке, общественном месте или здании, развлекательном заведении и месте общепита, парковке или неохраняемой зоне между 10 часами вечера любого дня и рассветом следующего дня». В 1967 году вышел малобюджетный фильм «Восстание на Бульваре Сансет», сюжет которого вертелся вокруг периодических погромов на Бульваре в 1966–1970 гг. Реальные события были отображены достаточно точно. Кто бы не хотел быть частью сего действа? 

В четырнадцать лет я снова столкнулась с перспективой учёбы в государственной средней школе. Я не уживалась с миленькими девочками, выходцами из среднего класса, равно как не понимала смысл оценочной системы и строгой одежды. Вместо этого я тусовалась с белым отребьем, пытаясь не попадаться на глаза мексиканским девушкам, которые норовили выбить из тебя дурь, если ты посмеешь не так посмотреть на них. Я была гораздо счастливее в старшей школе, когда конец 60-ых был в самом разгаре, дресс-код стал более хаотичным, и можно было подружиться с более естественными ровесниками.

Келлер уже учился в старшей школе и больше не был ботаником. Занятия сёрфингом сделали его более привлекательным, после чего он начал встречаться с красивыми девушками. Митч, его гонконгский друг, переехал жить к нам, поскольку его родители хотели, чтобы он окончил старшую школу в Штатах. В ретроспективе это было не лучшее решение, поскольку большую часть времени они уединялись в комнате, покуривая травку или упарываясь ЛСД.  

По окончании старшей школы Келлер пошёл в колледж и заинтересовался творчеством Шекспира и Чосера, хотя позже забросил это дело. Он сочинял пугающе похожие на барды сонеты и публично цитировал как свои, так и классические творения. «Хочешь послушать мой новый стих?», – спрашивал он. Не дожидаясь моего ответа, он начинал распевать строки и даже целые столбики. Даже в такие моменты я бы ни за что не назвала поведение Келлера радикальным, маниакальным или просто очень странным. Тогда все курили травку и глотали кислоту. Настроение той эпохи поощряло выход за рамки и отстранённое поведение, поэтому в то время я не связала бы это с психическим заболеванием. Келлер был игроком в такую эпоху, которая позволила каждому быть то очаровательно эксцентричным, то тревожно асоциальным, то непоследовательным абсолютно без малейшего подозрения со стороны окружающих. Напротив, такое поведение прекрасно сочеталось с хипповским подходом к образу жизни времён королевы Елизаветы.

Теперь мой брат был моим другом, союзником и участником заговора против наших родителей. Он был на пике своей крутости. Эволюция началась во время пребывания на Гавайях и продолжилась в Гонконге. В доме начались серьёзные разговоры – что если Келлера заберут воевать во Вьетнам? Как-никак, он недолгое время посещал колледж, потом ушёл, и во время моего последнего года в старшей школе жил в трейлере на въезде в дом. Даже если ты не учился в колледже, в таком возрасте тебя всё равно могли призвать на службу. Но в трейлере все проблемы расплывались в дыме марихуаны и аудиозаписях «Гамлета», «Макбет» и «Двенадцатой ночи». Келлер познакомил меня с творчеством Ницше, Сартра, Бальзака, Флобера, Бодлера и других французских мыслителей, которых наша система образования не считала нужными к изучению. Мы слушали авантгардный джаз – Орнетта Коулмена, Колтрейна, Альберта Айлера, Дона Черри и Арчи Шеппа. Наша нехватка музыкального образования не помешала проводить импровизационные сессии в гостиной с африканским барабаном, китайским гонгом, магнитофоном и отстойными клавишами.

Но мой брат медленно шёл по наклонной. Он перевёз свой трейлер в Малибу. Никто не знал, каким необщительным и затворническим он становился, как он поочерёдно отстранял старых приятелей. Он резко расстался со своей красивой девушкой без всяких объяснений, его затворничество меня обеспокоило. Большую часть времени он проводил в одиночестве, сочиняя сонеты для тех, кто ими не интересовался. Через год после окончания старшей школы я полностью переехала к своему парню, и однажды ночью к нам заявился Келлер, не переставая плакать. Он сказал, что постоянно в депрессии и не знал, что ему делать. Я забила тревогу и сообщила родителям, что ему следует показаться психиатру. Но они отвергли эту идею.

Произошла странная смена ролей. Внезапно мой брат обратился за помощью к своей маленькой сестре. Я же стала защитницей, которой являюсь для него и по сей день. Однако он никогда не играл данную роль для меня.

В то время не существовало определённого термина для его проблемы. Мои родители были из такого поколения, где каждый сам решал свои проблемы, а психотерапия была послаблением. Оба выросли в семьях, где каждый шёл по жизни держа свои проблемы в себе.

В газетах то и дело появлялись статьи о растерянных родителях, которые заключали своих иконоборческих детей в психиатрические лечебницы. Это способствовало изданию нового закона, который запрещал лечебницам легально держать своих пациентов против их воли более 48 часов. Мои родители считали, что психотерапии и лечебницы предназначались для людей безнадёжно сумасшедших, а не всего лишь эксцентричных людей, и уж тем более не для их эксцентричного сына. Несмотря на то, что они, в конце концов, сдались и нашли для Келлера психиатра, было уже слишком поздно. Мы все хорошо запомнили закон о 48 часах в течение последующих лет.

В какой-то момент, живя в Малибу, мой брат стал одеваться только в белое. Он отрастил длинную бороду и носил с собой Библию, причём не из религиозных соображений, а скорее из-за её литературной ценности. Он начал придумывать новые слова, свой собственный алфавит и язык; называл себя Овидием. И тем не менее, это не было чем-то экстравагантным, ведь тогда по Лос-Анджелесу ошивалось предостаточно странных бородатых парней в белых одеждах. В это время на пляжах и каньонах Малибу стал появляться Чарли Мэнсон. Келлер иногда наведывался в дом у подножия Каньона Топанга, где однажды повстречался с членом Семьи Мэнсона, Бобби Бьюсолеилом. Тот часто предлагал ему заглянуть на ранчо. К счастью, Келлер так и не воспользовался этой возможностью. Одна из бывших подруг моего брата, Марина Хабе, предположительно была убита Семьёй Мэнсона. Ей было 17, она была красивой и разъезжала на изящной спортивной машине. Она приехала домой в Лос-Анджелес на время Рождественских каникул, когда кто-то затолкнул её в машину и похитил. Позднее её тело обнаружили неподалёку от Маллхолланд Драйв. Ей многократно наносили удары ножом.

Мы с Келлером часто путешествовали автостопом до Малибу, как и Мэнсон. Я постоянно встречала людей, которые, как оказалось, подвозили Мэнсона или высаживали у обочины. «Какой-то странный чувак рассказывал про конец света и «Девятую Революцию», – рассказывали они. После убийства Шерон Тейт в 1969 году, я постоянно утешала себя, что в моём районе такое никогда не случится.

Келлер наконец-то получил степень бакалавра в Калифорнийском Университете в Ирвине и продолжил учёбу в Беркли, где получил степень магистра по классической литературе. Его образование было долгим и прерывистым процессом, и, наверно, по этой причине никто из нашей семьи не присутствовал на его выпускном. В тот день у него случился первый полномасштабный психический припадок. Находясь во власти вдохновлённой Шекспиром бредовой иллюзии, что все окружающие его девушки служанки, он набросился на девушку в кафетерии, за что охрана кампуса повязала его и отправила в психиатрическую палату.

Когда его выпустили, он вернулся домой и переехал к родителям. С каждым годом им становилось всё труднее и труднее контролировать его. Обыкновенно он заселялся во временное общежитие, обязался продолжить принимать лекарства, но затем нарушал своё обещание и оказывался на улице, либо заявлялся на пороге родительского дома весь озлобленный, угрожающий и подозрительный. Родители отправляли его обратно в палату при Калифорнийском университете, спустя 48 часов его выпускали, и всё повторялось снова. В итоге он оказался за решеткой.

Ответом моих родителей на происходящее были такие слова: «С этим ничего не поделаешь». В какой-то момент моя мать бросилась на помощь, сказав, что группы поддержки больных шизофренией слишком «депрессивные». Она всегда питала надежду, что Келлер поправится и начнёт жить заново. Этого не случилось. В конечном счете, одно учреждение в Санта Монике помогло моим родителям лучше ориентироваться в происходящем.

Несмотря на внушительное количество бездомного населения, Калифорния находится внизу в списке штатов, которые предлагают достойное социальное обслуживание или лечебные программы для психически больных. Вдобавок президент Рейган очень сильно постарался, чтобы закрыть все психлечебницы на территории страны. В то время не существовало программ, помогающих людям справляться со своими больными родственниками старше 18 лет. Были только временные общежития, некоторые лучше других, но в целом тоскливые и опасные места.

Наконец, моим родителям не осталось выбора, как признать Келлера опекуном государства. Это означало, что они больше не отвечали за его здоровье и не срывались из дома в случае неприятности. Они всё-таки пристроили его в местечке возле Калифорнийского Университета искусств: реабилитационное учреждение, заполненное наркоманами, алкоголиками и людьми типа Келлера. Позже он переехал в своего рода частную лечебницу в долине Сан Фернандо, где он живёт и до сих пор.

Каждый год я навещаю брата в Калифорнии. Этот путь я проделываю уже в течение многих десятилетий. Дом, где он живёт, расположен в Латинском районе низшего среднего класса и содержится группой христианок афроамериканского происхождения. Кроме Келлера там всего лишь два пациента. Комнаты светлые, еда хорошая, а на заднем дворе пробивается трава. Я приношу ему сигареты, чипсы и Кока-Колу. Он абсолютно счастлив. Там нет компьютеров и электронной почты, и я намеренно не разговариваю с ним по телефону, чтобы не обнадёжить или расстроить, ведь он неизбежно закончит разговор, спрашивая, где я и когда приеду к нему.

Сейчас Келлеру шестьдесят с лишним лет и выглядит он лучше, чем когда-либо. Его сознание осталось прежним, с легкостью переключающееся с реальности к выдумке и наоборот. Хотя прописанные ему лекарства усмирили его пыл. Иногда очень трудно представить каким агрессивным, параноидальным и жестоким сделала его болезнь. В один момент он обсуждает Нобелевскую Премию Мира, вручённую ему в Осло, а в другой момент он уже напоминает мне в пугающе точных деталях о реальном человеке или месте, которое я забыла. В прошлом году он прочитал мне собственное стихотворение, написанное, по его словам, на немецком языке, которого он, впрочем, не знал, хотя услышав его витиеватый акцент, вы бы поклялись, что он урождённый Берлинец.

В 1963 году, том самом, когда умер Президент Джон Кеннеди и Битлз выступили на знаменитом шоу Эда Салливана, мой отец взял академический отпуск на год, и мы переехали жить на Гавайи. Мне жутко хотелось поехать. В детстве мне нравился мюзикл «Юг Тихого Океана», действие которого разворачивалось на острове Бали Хай, и я часами напевала песни в своей комнате. В 10 лет я была неугомонным дитём, достаточно зрелым для своего возраста, интересующимся сексом и начинающим ощущать свою чувственность. По самолёту компании “Pan American” расхаживали красивые стюардессы и всем (включая меня) подавали бесплатное шампанское. По прибытии я настояла на том, чтобы мне купили раздельный купальник с набитым топом, что делало меня ещё старше.

Весь гламур исчез, как только я пошла в школу, где впервые оказалась в меньшинстве. Для начала, в азиатской культуре Ким считается мужским именем, а поскольку большую часть населения Гавайи составляли азиаты, меня постоянно задирали. Однако, всё не так плохо. Прогулки босиком по долине компенсировали это. Покрытая росой трава и её запах в воздухе были идеальным фоном для моих подростковых чувств. Пляж и вода были не в новинку, поскольку мы с Келлером когда-то занимались сёрфингом на пляже в Малибу. На мне был новый купальный костюм и собственная доска, маленькая Хоби, и со мной заигрывали симпатичные молодые инструкторы. Я всегда выглядела старше своих лет, как классическая калифорнийская блондинка. Щель между двумя передними зубами заросла, а веснушки, которые всегда меня смущали, слились с загаром.

Два года спустя, когда мне было 13 лет, моего отца попросили запустить программу по обучению за границей для Калифорнийского Университета, и, таким образом, мы собрали наши вещи и приехали в Гонконг на год. Больше всего мне не хотелось покидать своих друзей. Хотя тот факт, что я пришла в старшую среднюю школу в середине года и была закинута в незнакомую структуру лос-анджелесских школ после Гавайи и лабораторной школы, не вынуждал меня оставаться. Всё было совсем по-другому. Окружающий мир не волновал меня, и я проводил время на лужайке, пролегающей на территории школы, привлекая мелкие неприятности. На Гавайях я была своего рода одичавшим ребёнком, ходила в школу босиком, а в Лос-Анджелесе меня втиснули в старшую среднюю школу, где девочки носили юбки в складку и маленькие свитера. Мне это было не по душе. И всё же, я ясно дала понять родителям, что не хочу ехать в Гонконг. Велись разговоры о моём переезде в Нью-Джерси к старым друзьям моих родителей, которые жили по соседству с нами в Рочестере, и о том, что я и Келлер можем отправиться в швейцарский пансион, что в перспективе казалось смешным. В итоге ни один из этих планов не осуществился, и мне всё ещё приятно говорить, что мой отец работал над проектом в Китае.  

Мы прибыли в Китай под конец тайфуна, поэтому работники аэропорта выдавали зонтики, которые постоянно уносило ветром. Гонконг был чем-то абсолютно новым для меня. Воздух был настолько душным и влажным, словно в печи, что приходилось хватать ртом воздух. Запахи и звуки были невыносимыми. В первую ночь я взрезалась в прохожих на улице и плакала. Я была настолько подавлена местным климатом, хаосом, шумом и запахами, что не надеялась продержаться здесь целый год.

Первый месяц мы жили в отеле в центре Каулуна. Китайские девушки, одетые в шифоновые юбки в складку играли песни Битлз  в баре отеля. Прогулки по улицам Гонконга напоминали участие в медленной забастовке. Ночью можно было слышать звук игральных костей, когда кто-нибудь играл в маджонг. Тогда, как и сейчас, существующий городской фон казался обменом денег за деньги. Кстати, товары были очень дешёвыми. Наступало утро, а вместе с ним и знакомый прилив жары, появлялись агрессивные, скользкие владельцы магазинов и, становясь в дверях, подзывали меня или любую другую проходящую мимо девушку. В те дни Гонконг был английской колонией и крупным портом, и теперь я удивляюсь, как родители вообще позволяли мне гулять одной. Моряки со всего мира бродили по тротуарам, выкрикивая двусмысленные вещи. Один такой даже слегка тыкнул мне в живот со словами: «Эй, красавица, чем занимаешься?». Я быстро прошла мимо него униженная, и одновременно взволнованная тем, что была заметна в таком новом странном мире.

Поскольку мы жили в отеле, нам с Келлером приходилось делить комнату, и однажды ночью он пытался залезть ко мне в постель. Он был голый. Когда я оттолкнула его и попросила убраться, он назвал меня потаскушкой – что было трудно осознать, хоть я и понимала, что тогда он был не в своём уме. Тем не менее, я боялась попросить родителей оплатить отдельную комнату. Они поинтересовались бы почему, но, как обычно, не взирая на своё состояние, я не хотела, чтобы Келлер попал в беду. Я ведь по-прежнему восхищалась им, убеждая себя, что он был лучше того, каким был на самом деле, хотела защитить его и ненавидела, когда отец кричал на него. Тогда Келлер отличался эксцентричностью, но никто, особенно я, не смог распознать признаки шизофрении. Наоборот, это я чувствовала себя виноватой, словно я была ответственна за все его плохие поступки.

            Наша Гонконгская школа, названная в честь Короля Джорджа V, отставала от знакомых нам американских школ лет так на двадцать. Наряду с телесными наказаниями в виде шлепков и избиваний палками и обязательной школьной формой (которая мне, в общем-то, нравилась), существовали и наказания, вроде написания одного и того же предложения по сотню раз, например: «Я не должен разговаривать во время урока», и другие прелести. Самым устрашающим и безжалостным учителем из всего состава был школьный религиозный инструктор. Он внимательно рассматривал класс при малейших намёках скверного поведения и носил настолько чопорно накрахмаленные шорты, что всё проглядывалось, когда он садился.

            Английские школы начинались на год раньше американских школ. Это означало, что все мои одноклассники были на год младше меня. Мальчики «дышали» мне в грудь. Позднее я познакомилась с англичанином, 15-летним барабанщиком, который стал моим первым парнем. Наши отношения были крайне формальными. Мы могли прийти к нему домой и целоваться в его спальне, затем молча обедать с его родителями в старомодной столовой, где еду подавала ама – домашняя служанка. Казалось, что в Гонконге у каждого была хотя бы одна служанка, а в его семье было две.

            Я уже была наслышана о местном легендарном районе красных фонарей, Ван Чае, поскольку интересовалась сексом. Однажды я отправилась туда со своей подругой и при свете дня все эти бордели, массажные кабинеты и бары выглядели скучно. В попытке освежить свои знания о сексе, я прочла Мир Сюзи Вонг, но в этом плане книга меня разочаровала. Я так же прочла все книги Яна Флеминга. Моя мама дала мне «Лолита и Кэнди», популярную секс-комедию Терри Саузерна, которую я читала, вытаращив глаза и внимая каждому слову. Поскольку моя всё нарастающая сексуальность начала волновать мою мать, она, должно быть, подумала, что эти книги меня образумят. Я помню, как примерно в то же время она сказала, что парни увлекаются девушками из-за внешности, но билетом к более удовлетворительным отношениям является ум. Этот совет не давал мне покоя. На практике он не работал.

Через месяц проживания в Каулуне, мы переехали в квартиру в незастроенной части города. В горной местности было тихо, из центра города можно было добраться за час на машине, веранда выходила на сверкающее, безмятежное море, где плавали маленькие Китайские джонки. Если словишь поезд, то в конце концов доедешь до Великой Китайской Стены. Но я увидела её своими глазами лишь много лет спустя, когда Sonic Youth выступали в Китае.

            У нас с Келлером был американский друг по имени Барри Финнерти, который жил у подножия холма возле железнодорожных путей. Этот прыщавый подросток, который был на два года старше меня, только начал учиться играть песни Битлз на электрогитаре, из-за чего его мать постоянно выслушивала жалобы на шум от соседей. Ему удалось вылететь со школы на второй день из-за того, что он сочинял матерные тексты к гимнам на утренней ассамблее. Он любил заявлять на округу, что он «Еврей в отставке и агностический атеист». Возле его дома часто останавливались товарняки, что везли свиней на убой, и те просовывали свои рыльца через бесконечную проволоку. Окутанный своим американским отвращением ко всем житейским, плотским и экзотическим вещам, его любимым занятием было фотографирование этих свиных рыльцев.

Позднее Барри стал уважаемым джаз гитаристом, даже как-то раз сыграв с Майлзом Девисом. Мы поддерживали дружеские отношения на протяжение многих лет. Когда наша семья вернулась в Лос-Анджелес, я летала в Сан-Франциско к нему в гости. В то время последний рейс компании PSA отправлялся в 10 или 11 часов в пятницу вечером, а билет стоил всего 10 долларов. В пятнадцать лет я, возможно, была ещё слишком юной, чтобы шататься по Сансет Стрип – в 10 часов вечера для лиц до 18 лет начинался комендантский час – но в Сан-Франциско я могла спокойно гулять и смотреть концерты в Филморе или Авалоне. Мне нравилось в Сан-Франциско, и я пообещала себе, что когда-нибудь буду там учиться в художественной школе.

Когда мой отец получал степень в колледже, он подружился с некоторыми своими студентами, в числе которых были хипстеры, позже ставшие битниками, и все подсадили его на джаз. Они жили в Венисе в изношенном домике в такое время, когда никто и не думал, что можно так жить. Колтрейн, Брюбек, Билли Холидэй, Чарли Паркер, Диззи Гиллеспи, Стэн Гец – это были их главные джаз-герои. Джон Колтрейн был, наверное, самым авантгардным из этой кучки, но тоже нравился моему отцу. Я почти уверена, что отцовская коллекция джаза позднее сильно повлияла на меня, или, по крайней мере, заставила меня адаптироваться к прослушиванию абстрактной музыки; кроме джаза также сыграли роль пластинки моих родителей с блюзом, фолком и, что интересно, классикой, так как моя мама всегда возвращалась с гаражных распродаж по соседству наперевес с бокс-сетами Моцарта и Бетховена. Но джаз был моей вечной любовью. Как-то раз, когда я была маленькая, мой отец взял меня в гости к одному битнику из Вениса, хотя мне лучше запомнилась его шикарная девушка с длинными, прямыми чёрными волосами, красными отполированными ногтями и гитарой. Она была первым битником, которого я встретила. Я сидела у неё на коленях, мечтая: «Вот бы моя мама была такой же крутой».

А моя мама работала вне дома швеёй. В нашем соседстве за пошивом одежды все обращались к ней. Она шила все мои вещи, пока я росла, и что не было придумано, вырезано или сшито ею, она покупала в комиссионке – привычка, восходящая из времён Депрессии. Когда я была подростком, она начала создавать для меня более цветастую, эксцентричную одежду – кафтаны, вещи из бархата или шифона. Это были дизайнерские, с закосом под хиппи наряды, которые она продавала вместе с изделиями своих креативных друзей – посудой и украшениями. И всё же, мне не нравилось, что она шила мне одежду или покупала вещи в секонд-хендах. По иронии, во время моего ложного увлечения хиппи в старшей школе, я полюбила винтажные магазины и барахолки, и эта привычка  осталась со мной вплоть до переезда в Нью-Йорк – всё что угодно, только не прилизанный вид, который был писком моды в моей школе. Я вторгалась в мамину мастерскую в поисках причудливых, экзотических кафтанов и «варёной» одежды из верблюжьей шерсти.

На самом деле я толком и не знала, как надо одеваться во время учёбы в средней и старшей школе. У меня до сих пор есть фото шестнадцатилетней меня, где я сижу в своей спальне на покрывале бирюзового цвета – мой любимый цвет во все времена – в мешковатых, цветастых штанах, которые моя мама сделала из индийского покрывала, и водолазке винного цвета с молнией на шее, надетой задом наперёд. Ещё пример: расклешённые вельветовые брюки, или джинсы и пёстрый топ с бахромой. Когда бы я ни говорила маме, что хочу купить джинсы, она вздыхала и вела меня на распродажу излишков военного имущества на Венис Бульвар. Мне кажется, она там есть и по сей день. Помимо высококачественного военного и походного снаряжения, они также содержали популярный в те дни бренд «Лэндлаббер».

Вспоминая, я уверена, что мамин креативный-но-нетрадиционный вкус, подпитанный моим чувством депривации, заставил меня жаждать «новой одежды», в то же время разжигая двойственное отношение к традиционной моде, так как она была всюду в модных журналах: как должна одеваться девушка или женщина; что подчёркивает её индивидуальность; как ей быть сексуальной и привлекательной оставаясь при этом в гармоний с собой? Я часами разглядывала обложки альбомов и фотографии Марианны Фэйтфул, Аниты Палленберг, Пегги Липтон, Джони Митчелл и других классных девушек, желая быть похожей на них. Тогда не носили бюстгальтеров, в моде были свободно развевающиеся волосы, винтажное кружево и мятый бархат. Стиль Аниты Палленберг был достаточно диким, чтобы повлиять на Роллинг Стоунз. Мужчины носили женскую одежду, жилеты из овечьей кожи, короткие белые брюки, парчовые шарфы и экзотическую марокканскую бижутерию, в то время как женщины влезали в костюмы, а парни и девушки свободно обменивались футболками и брюками, все эти стереотипы путались, менялись и разрушались. Самой классной девушкой в округе считалась Франсуаза Арди – французская певица, одевающаяся, как мальчишка-сорванец. В Вествуде был магазинчик, где продавались маленькие, неоправданно дорогие футболки в стиле Джейн Биркин, одну из которых я всё-таки решилась прикупить себе.

В то же время моя мама постоянно опасалась, что я была «слишком» сексуальной, причиной чему являлось моё колебание между желанием считаться привлекательной, излишней боязнью внимания и стремлением преуспевать и вписываться, оставаясь в тени. В Лос-Анджелесе тела всегда напоказ, и подростку обыкновенная прогулка по улице может уже показаться страшной. Парни в машинах будут проноситься мимо, замедлять ход, поворачивать назад и предлагать поездки чёрт знает куда. Когда мне исполнилось 15, моя мама дала мне понять, что я уже слишком стара, чтобы носить шорты, и помню, что Келлер назвал её ханжой. Теперь же я нахожу это забавным – быть немного старомодной.

И всё же, моей маме было проще делать всё самой, чем учить меня шить себе одежду. Пару раз я доставала её швейную машинку, чтобы ушить джинсы, но техника всегда одолевала меня. К тому же меня бесили её подсказки, и я до сих пор едко реагирую на упоминание авторитета. Когда родилась Коко, мне подарили детский ползунок из 70-х с надписью: «Ставь под сомнение авторитет». Знакомое чувство. Помню, как спросила маму, будет ли у меня хорошая фигура, когда я вырасту. «Да», ответила она, «у тебя узкие бёдра и широкие плечи». Хотя когда я рано начала взрослеть, её больше всего начало беспокоить, что я попаду в беду или забеременею – самый большой страх всех матерей.

Если мой отец погружался в свой мир большую часть времени, то моя мама была более практичной натурой, надёжной, немного занятой самой собой. Она содержала наш дом. Как большинство матерей-домохозяек, она была телохранителем. Она подолгу пребывала в грустных размышлениях, мало упоминала о своей жизни, до того как появилась наша семья, но тем не менее вы бы ни за что не спутали её с типичной домохозяйкой образца 50-ых годов. Мне известно, что её старший брат был жесток с ней, вот почему я нахожу её метод воспитания странным, когда дело доходит до меня и Келлера. Возможно, я настолько хорошо научилась прятать свою гиперчувствительность, что она даже и не подозревала, насколько сильно он травмировал меня. Может она просто не замечала. А может и заметила, но надеялась тем самым закалить меня. Мне было семь или восемь лет, когда погиб мой кот, и несколько дней или недель спустя моя мама сказала, что пора бы уже перестать грустить, жизнь продолжается. Возможно, она была права. Что до неё, я никогда не видела, как она плачет, за исключением одной ночи, когда я не пришла ночевать домой не предупредив её, но её слезы были скорее от злобы и облегчения. Как я уже говорила, я ничего не знала о ранних Калифорнийских корнях моей семьи вплоть до поступления в колледж, а когда узнала, то моей маме было нечего добавить. За два года до смерти она вскользь сказала моей тёте: «Лучше бы я никогда не уезжала из Калифорнии».

Я до сих пор не знаю, как воспринимать эти слова, но помню, что забеспокоилась, услышав их от моей тёти. Означало ли это: «Лучше бы я не выходила замуж за твоего отца»? Или «Если бы я никогда не уезжала из Калифорнии ради Канзаса, я бы не оказалась женой профессора и матерью»? Или же «У меня не было бы сына-шизофреника»? Никто не знает, что творится в браке других людей, особенно собственных родителей. Встретившись всего лишь пару раз, моя мама и Элеанор, мама Тёрстона, которая была на десять лет моложе, подружились. Однажды моя мама призналась той, что подумывала уйти от моего отца, но рада, что всё-таки не сделала этого.

Меня никогда не покидало чувство, что моя мама скорее хотела чего-то более стоящего для себя – может, признания как креативного человека. Возможно, она втайне хотела стать актрисой, хотела больше признания за свой внутренний мир, нежели за мужа-профессора. Что ж, я никогда не узнаю. Помню, однажды она сделала коллаж из обложек Нью Йоркера, который она повесила над плитой. Она называла его пылесборником, но на деле это было нечто большее – произведение нетрадиционного искусства. В другой раз она сделала серию длинных, прямоугольных настенных рельефов с ракушками в цветном цементе по дереву. Это было больше похоже на искусство, нежели рукоделие, но мне хотелось, чтобы мама сделала таких штук побольше. Возможно, как и в моём случае, одежда, сделанная ею, была своеобразной площадкой, где она могла выплеснуть всё, что накопилось внутри. Когда она наряжалась для выхода в свет в стиле 50-ых – платье с глубоким вырезом, обилие духов, затянутая талия, многослойные юбки – она смеялась и наслаждалась собой с такой лёгкостью, какую мы редко наблюдали в повседневной жизни. Иногда меня не покидало чувство, что ей никто не говорил, какой красивой она была, что она чувствовала себя непривлекательной в своей семье. Для меня она была такой же красивой, как Ингрид Бергман.

К тому времени как родилась Коко, летом 1994 года, мой отец уже был в преклонном возрасте. Болезнь Паркинсона всё развивалась, и он был не способен держать её на руках. Моя мама была почти такого же возраста, как отец, но вела подвижный образ жизни – всегда занималась йогой, играла в гольф и ходила на прогулки. Она действительно любила Коко – первая и единственная внучка, как никак – и любила часами наблюдать за ней. «С ней всё будет хорошо, потому что ты играешь с ней», – однажды сказала она мне, словно признавая собственную ошибку. Я всегда была очень независимой, но обращаясь к прошлому, я понимаю, что в душе мне не хватало той близости с матерью. Когда мне было десять лет, моя семья год жила на Гавайях, и с того времени у меня сохранилось воспоминание о том как я размышляла: «Как же так, я больше не сижу у мамы на коленях? Почему она меня не обнимает?» Мои родители были постоянно погружены в раздумья. Внимание отца было поглощено академической политикой. В течение нескольких лет он работал помощником декана, и в конечном счёте стал деканом. Мама в такой же степени была занята собственными мыслями. В глубине души её волновало множество вещей. Келлер мог высказать ей, что она слишком взвинченная, и я добавила: «Да, мам, почему ты всё время такая грустная?», а она бы ответила что-то вроде: «Потому что мир слишком угнетающий – как война, только для новичков».