Вот ведь что удивительно, что поразительно, что способно, если задуматься по-настоящему — не мимолётно, не поверхностно, как нынче принято у людей занятых и суетных, — а задуматься глубоко, с болью, с тою особенной русской болью, которая не отпускает и во сне, — так это то обстоятельство, донельзя простое и вместе с тем чудовищное в своей простоте: фотографии вулкана Майон у меня еще не кончились.
Не кончились! Вы понимаете ли это? Вы способны ли вместить в сознание своё этот факт во всей его ошеломляющей, почти нестерпимой полноте?
Я признаюсь вам — и пусть это покажется смешным, пусть иной господин, образованный, в пенсне, пожмёт плечами с той особенной петербургской усмешкой, которую я так ненавижу и которая так мне знакома, — я признаюсь, что смотрел на эти снимки долго. Слишком долго для человека, которому, казалось бы, уже нечего искать в жерле чужого огня, в дыме, плывущем над Филиппинами.
Но правильный конус, почти кощунственно правильный — точно природа однажды захотела доказать что-то, сама не зная что именно, и доказала, и теперь молчит об этом тысячелетиями, этот конус, этот образ совершенства среди срамной человеческой суеты, он все еще там.
И снимки — не кончаются.
Всякий раз думаешь: ну вот, последний. Вот этот — с облаком, с тем самым облаком, что повисло у самой вершины точно в нерешительности, точно и само не знает — подниматься ли выше или остаться. Последний. А листаешь дальше — и вот он снова, Майон, но уже на закате, уже в багровом, уже в таком свете, что сердце, кажется, сжимается от чего-то не совсем понятного, от чего-то, чему и названия-то в обычном разговоре не подберёшь.
Отчего же не кончаются? Вот в чём вопрос. Не технический — нет, нет, Бог с вами, — а метафизический, если угодно. Ибо есть вещи в этом мире, которые как будто сами противятся своему завершению. Которые настаивают на себе с необычайным упорством, но всё же — трогательным, всё же — по-своему величественным.
Фотографии вулкана Майон у меня еще не кончились.
И я, грешный, думаю — слава Богу.
