За время нашей с Политимосом разлуки он, ведомый жаждой кровной мести, успел изрядно проредить иферийскую знать. Конечно, настоящие его враги давно стыли в могилах, но зато пустили длинные ветви в лице многочисленных потомков — принц твёрдо вознамерился оборвать их все. Разум его ставил под сомнение выбранный путь — тем не менее, скорбь по матери возобладала, и грехи отцов обошлись сотне невинных душ слишком дорого.

После «праведного очищения» юноша оказался единственным претендентом на трон, но титул короля претил Джину как лишнее напоминание о грязных интригах Электины. Дабы угодить своему лидеру, вместо этого иферийцы нарекли его Кириосом — в честь древнего владыки Разрушения.

Волнения на юго-востоке континента не остались незамеченными для остальной части Аврории — некоторые крупные государства решили воспользоваться моментом и покорить Иферию, за что также жестоко поплатились. Словно стараясь уравновесить чаши весов, Джин сражался на самом острие атаки — неумолимо, исступлённо… даже немного дико. В сменяющих друг друга беспощадных столкновениях он постепенно постигал запредельную силу, преподнесённую Садом.

Окружающих не слишком беспокоило, что под предлогом заботы о подданных Кириос низвергал целые династии, издревле соперничавшие с Иферией. Война давалась ему даже чересчур легко, и, по правде говоря, он упивался кровопролитием — лишь безумная пляска клинков выводила нелюдимого воина из беспросветного уныния.

В редкие часы покоя Анталлон, всегда следовавший за господином по пятам, помогал тому исследовать новые способности и убаюкивать чувство вины. Всякий раз, когда моральный компас Джина бил тревогу, наперсник умело перекладывал ответственность на мёртвых. По настоянию колдуна юноша всё чаще погружался в медитацию, оттого казался собственному народу далёким и загадочным. Плебс, впрочем, воспринимал подобное поведение как очередное подтверждение божественности и только глубже укреплялся в вере.

Однажды перед визирем Политимос разоткровенничался о Наиме, чем подлый чернокнижник не преминул воспользоваться: очень скоро ту вплели в мифологемы о Кириосе, где миджанийка предстала невестой бога.

Но миру — да и самому Теневому Соколу — оставалась неведома куда более любопытная черта древнего духа, а именно — характер его силы. Истинный Кириос — вовсе не хищный жнец, а вестник победы. Его благословение заключалось в привилегии всегда одерживать верх — загвоздка лишь в том, что сам носитель обращал её в разрушение.

Узнать о своём благодетеле побольше мечтали многие послушники. Кое-какие старинные манускрипты, обнаруженные ими, даже повествовали о преданном забвению божестве со схожими атрибутами — тексты гласили, что его последователи попросту устали и отвернусь от своего необузданного идола.

Обеспокоенные судьбою предводителя иферийцев, подобострастные прихожане позаботились о том, чтобы тот ознакомился с документами лично. Изучив рукописи, молодой правитель замкнулся ещё больше, утопая в прорве вопросов к своей судьбе. Шла ли там речь о хозяине пустого престола у Древа Мира, чьи силы он предположительно черпал? Ведь описанный колоритный облик — точь-в-точь статуя позади трона... Мало того: в собственном отражении Джин узнавал почти идеальную иллюстрацию к прочитанным свиткам.

Интуиция подсказывала Джину скрыть документы от Анталлона, но бумаги всё равно угодили в лапы коварного советника. Тот нашёл их не просто примечательными, а критически важными: нынешние умения Правого Клинка вполне соответствовали возможностям безымянного бога, что, однако, не помешало последнему оказаться погребённым под толщей веков.

Но как мог бесследно исчезнуть тот, кому неведомы поражения? Единственно правильным объяснением Анталлон счёл падение культа. Он рассудил: если без идолопоклонников покровитель обречён кануть в небытие, то верно и обратное — божество с абсолютным, всеобщим влияниям обретёт всесилие и бессмертие.

Основываясь на полученных выводах, Анталлон призвал государя вернуться к завоеваниям: если тот не желает кончить как Забытый бог, ему надлежит склонить на свою сторону как можно больше сподвижников, а лучше — обратить в свою религию весь материк.

Хотя зачастую Политимос соглашался с десницей, сейчас он оставался глух к любым увещеваниям — настолько был сбит с толку внутренним конфликтом. Да, за его плечами — невероятное путешествие, в финале которого он приобрёл сверхъестественные навыки, но впрямь ли это наделяло его статусом божества? Если да — каковы перспективы его прежнего «я»? А если отсутствие веры действительно губит богов — лишится ли Джин новых сил, или же всего своего естества? Что именно определяло его как личность: воспоминания Джина Эвернайта, над которым и так годами довлела тень Ирхо, или ниспосланное могущество Кириоса?

Анталлон не располагал ответами, и Джину пришлось руководствоваться исключительно собственными чувствами. Даже если его жизнь отравлена целым спектром душевных страданий, сгинуть в безвестности он тоже не хотел — довольно и того, что его забыли друзья.

Из семени страха он взрастил новый смысл существования: если развязывая очередной конфликт он привлекает всё больше неофитов, продлевая тем самым свои дни, — возможно, даже бесконечно? — он обретает шанс когда-нибудь вновь встретить Кипрозу. Если орел славы возвысит его до властелина единой империи, разве это не поставит его на одну ступень с Богиней-матерью? С равной ей властью он смог бы призвать к себе близких… даже с того света!

Покоя не давали и слова Розы из ночных видений: стоило ли расценивать их как пророчество, мистическое откровение? Его руки уже по локоть в крови — поможет ли она смыть её? Или отсечёт прежнего Джина — настоящего Джина! — от архаичного духа, с коим отныне ему предстояло делить темницу собственной плоти?

Той ночью ответ избранницы, наконец, изменился: «Однажды мы воссоединимся навеки». оооооооооо оооооооооо

оооооооооо оооооооооо

Заголовок — парадоксальный титул, в совершенстве описывающий Кириоса: врагам он несёт неотвратимое поражение и забвение, а союзникам — гарантированную победу, поэтому обычного характеристика божества зависит от роли, в которой выступает автор высказывания. Вероятно, из этого противоречия и родился усреднённый вариант — «бог войны».

---

---

Могли ли Аранзеб и Таян им что-либо противопоставить? Как и остальные участники Экспедиции, в Саду они невольно прикоснулись к ауре Сиоль, которую ирамы считали мёртвым или незримым божеством, а Луций именовал Всебогиней. Очевидно, столь непостижимый опыт не прошёл бесследно, вызвав в них не только духовные, но и физические перемены.

Было бы преувеличением сказать, что эти двое получили от Сада дары, не существовавшие в природе Гирнора, — нет, скорее превзошли свои былые пределы. И теперь они играючи справлялись с тем, что раньше никогда бы не воплотили поодиночке. Подобный дуэт был вполне способен перевернуть ход любого сражения.

В предыдущих главах повествование обошло стороной момент, когда Аранзеб — а по всей видимости, и Таян — тоже побывал на судьбоносной поляне с нерукотворными престолами. Как и принц переулков, чародей заключил, что каждое древесное изваяние позади них соотносилось по крайней мере с одним из почитаемых на Аврории богов, олицетворяя различные аспекты многоликого демиурга — уникальные, но вместе с тем связанные. Однако отличительным стал тот факт, что волшебник не соблазнился занять ни один из тронов.

В кого бы он превратился в противном случае? В одного из выдуманных владык исковерканного людьми пантеона? Те лихо добавляли, дублировали, объединяли, вновь разделяли и вычёркивали идолов, позабыв о стоящей за ними фигуре. За множеством масок потерялся истинный лик Сиоль.

Религиозный хаос стал катализатором сегодняшних бедствий, когда двое смертных, выдающих себя за подлинных покровителей, обратили оружие против Дельфинада — самой цитадели веры. Творя чудеса, они окружили себя тысячами последователей, самые внушаемые из которых охотно вступали в легионы преданных воинов.

Если бы Аранзеб и Таян могли приоткрыть врата Сада для остальных, все бы сразу поняли, что сумасбродные божки лишь украли силы несравненной Создательницы. Но всё, на что сейчас были способны напарники, — это сдерживать самозванцев, попутно сопротивляясь тому, что их самих возведут в ранг Святых. Друзья были твёрдо убеждены: и они, и Шатигон с Хазе — всё те же тленные создания, незначительные детальки высшего замысла, не имеющие права возвышаться над прочими. Потому-то этих скромняг в народе и прозовут не «Богами», но «Героями».

Герои не отрицали концепцию младших духов в её изначальной сути, но современная «доктрина» пренебрегала ролью Богини-матери и влекла за собой многочисленные человеческие жертвы.

Сколь бы лукавым нам с вами это не казалось, кочевник и его друг-кудесник решили опровергнуть «избранность» неприятелей собственным примером. Видимо, искренне полагая себя обыкновенными смертными, они воспроизводили чудеса лжебогов, стремясь доказать, что подобные вещи подвластны любому и без вмешательства высших сил. К тому же, Аранзеб вернулся к своему призванию, обучая низкоуровневым заклинаниям всех, кто был открыт к знаниям и демонстрировал хотя бы зачатки таланта.

Друзья поклялись стать этому миру щитом, следуя поставленной миссии с честью и неукоснительностью. С их помощью Дельфинад отчасти восстановил былую мощь — в достаточной степени, чтобы бесперспективная осада переросла в динамическое противостояние.

Сквозь непроглядную мглу наконец забрезжил свет, вселивший в Аранзеба слабую надежду, — он и не подозревал, что настоящие испытания ещё впереди. В один из вечеров у шатра эльфа встретил нежданный посланник — студент школы Алесандэра…

---

---

Впереди, на необъятной канве дикой природы, появились и стежки цивилизации — на первый взгляд, всё те же деревеньки, города и королевства. Вот только если присмотреться внимательнее, народы, населявшие их, как-то иначе одевались, да и быт вели отличный от прежнего. Мир напоминал фолиант с хорошо знакомой обложкой, в котором подменили книжный блок.

Стараясь не наделять тревожные сомнения излишней монструозностью, одинокий аскет продолжал двигаться на юг, к Дельфинаду. Если способ вызволить Орхидну не отыщется в Саду, самой очевидной альтернативой станут Великая Библиотека и её эрнардское отражение. Он дождётся Кипрозы там.

Чем дальше заклинателя уводила тропа, тем больше Изначальный материк походил на один гигантский театр военных действий. Всё чаще искателю встречались разрушенные крепости и разорённые поселения, где не осталось никого, кроме шумного воронья; выжженные плантации и поля брани, усеянные обугленными телами… и вездесущий едкий запах смерти.

Аранзеб избегал крупных трактов, и всё же иногда ему с трудом удавалось уклониться от пересечений с вооружёнными до зубов колоннами — всех, кому не посчастливилось оказаться на пути боевого марша, ждала самая незавидная участь. Эльф не знал ни мотивов этих отрядов, ни их знамён.

Аранзеб никогда не причислял себя к сторонникам теории путешествий во времени, но обитель Матери сломала все его представления об устройстве мира. Он не мог не задаться вопросом: уж не перенесло ли его в прошлое? В тот мрачный период, когда крупные междоусобицы регулярно сотрясали весь континент. Или, к примеру, в параллельную реальность… Есть ли шанс, что его друзья попали на ту же временную линию? А если они уже исчезли из истории, или же появятся только в далёком грядущем?

Редкие встречные путники, ищущие спасения в чужих краях, предостерегали Аранзеба от посещения «столицы», но чародей не внемлил их советам: если кто-то из соратников находился в том же измерении, он обязан был оставить весточку в Дельфинаде. Кроме того, «сердце материка» в некотором смысле было и его сердцем — вторым домом, а коллеги и сверстники — второй семьёй. Эльфы живут долго, гораздо дольше людей — он делал ставку на эльфийскую память.

Чем отчётливее на горизонте становились стены Дельфинада, тем более истерзанный битвами пейзаж разворачивался вокруг. Однако оказавшись, наконец, перед столичными вратами — всё такими же монументальными и нерушимыми, словно големы, — Аранзеб немного унял своё беспокойство.

Благодаря неразрывной связи Эрнарда и Дельфинада чароплёты обзавелись собственными тайными тропками, и всё же он не без усилий преодолел несколько новых магических барьеров. Город явно был мобилизован.

Стоило завесе волшебного щита расступиться, взору предстали безлюдные дороги, испещрённые рытвинами, и крыши полуразбитых домов, заваленные искорёженными деревьями. Некогда аккуратные и пёстрые торговые лавочки были раскурочены, а между островками хлама выросли несуразные баррикады.

Но ещё более страшное зрелище поджидало его за следующим поворотом. Стоило Аранзебу свернуть на знакомую аллею, как в тот же миг внутри него что-то оборвалось: на месте легендарного оплота знаний осталось лишь несколько скособоченных остовов, походивших на скелеты гигантских чудищ, и груда укрытых под слоем въевшегося пепла камней. То, что некогда являло собой искусную роспись в виде карты небесных тел, усеяли осколки витражей и благородной лепнины. Довершал трагичную сцену нависший над руинами непроглядный смог, пригнанный ветром из лагерей под крепостными стенами.

В одном из уцелевших укрытий Аранзеб нашёл горожан, от которых узнал, что Библиотека пала многие годы назад, —и пока не затухнет горнило войны, на её реконструкцию не стоило и надеяться. Всё, что можно было спасти, украли задолго до пожара, — а обрывки чертежей, свитков и книг, чью ценность некому было засвидетельствовать, пустили на растопку.

О чём ещё не было известно местным — так это о судьбе научных школ, преподавателей и их учеников. Не меньше дюжины раз Аранзеб пытался отпереть Эрнард, но защитные чары больше не признавали его. В тот же день он превратился в уличного сумасшедшего, которого сторонились прохожие: припорошенный пеплом, он что-то бубнил себе под нос, часами напролёт бродя в тщетных поисках любого клочка из изданий, некогда составлявших величайший академический фонд Гирнора.

Когда солнце покинуло небосклон, и освещать мостовую осталось лишь зарево стихийных очагов, обессиленный волшебник забрёл в пошарпанный постоялый двор близ развалин Библиотеки. Он присмотрел себе место возле скрючившегося у камина увальня, молчаливо крутящего в руках грязную кружку и неотрывно наблюдающего за пламенем. Оценив габариты постояльца, Аранзеб внезапно осознал: перед ним никак не человек. Он тотчас воспрял духом и без лишних церемоний схватил гостя за плечо, развернув того на себя. Несколько мгновений златовласого испытующе сверлили два больших кошачьих глаза, а затем ферре опомнился и вскочил, разинув рот в улыбке. Это был Таян! Он одним махом сгрёб эльфа в охапку, словно не веря, что тот настоящий. Забыв про неловкость, маг ответил на объятия и ободряюще похлопал товарища по спине.

Покончив с сантиментами, они принялись наперебой делиться впечатлениями. По словам Левого Клинка, он прибыл в город немногим ранее друга, и на тот момент Дельфинад уже давно застрял между молотом и наковальней. Фракции, что сейчас его осаждают, смогли прорваться внутрь ещё в первые дни, однако дельфинадская гвардия вытеснила противников и отразила несколько последующих атак. Культурная столица была довольно могущественна и в военном, и в экономическом планах, однако давно позабыла, что значит настоящая долгосрочная оборона, — невзирая на начальные успехи, сейчас городу сулили отнюдь не радужные перспективы.

Сожжение величайшего хранилища книг стало главным символом новой эпохи — эпохи Разрушения. Прежние времена по праву называли Блестящим, Золотым веком — ярким, подобно пламени, поглотившему его выдающееся наследие. Цивилизация пришла в упадок: место творческих вечеров и исследовательских консилиумов заняли потасовки за ломоть хлеба и флягу чистой воды. Ценность знаний обратилась прахом — точно Библиотека, некогда воплощавшая их. Выдержав тяжёлую паузу, Таян закончил рассказ ошеломляющим известием: с начала их экспедиции прошло по меньшей мере четыре сотни лет! У Аранзеба перехватило дыхание.

В течение следующей недели они обошли весь Дельфинад, но так и не нашли ни одной ниточки, ведущей к их прошлой жизни. По-прежнему веря, что остальные путешественники во времени покинули Сад примерно в тот же период, ферре и эльф скрепя сердце решили прервать поиски и встать на защиту независимого бастиона. К счастью, нетривиальные способности приятелей ещё сослужат городу достойную службу. оооооооооо оооооооооо

---

---

Безмятежная атмосфера, царившая в потаённом раю, придала Аранзебу смелости — он решился поделиться своими версиями касательно происхождения Орхидны и замыслов Рейвена. Когда ученица выслушала его с молчаливой почтительностью, светловолосый маг неожиданно отринул эльфийскую сдержанность и выпалил признание в любви, томящейся в израненном сердце вдовца с их первой с Кипрозой встречи. Казалось, в тот момент аура его искренности заботливо обволокла обоих.

Северянка вновь не проронила ни слова, ответив лишь лёгкой умиротворяющей улыбкой. Аранзеб знал, что она не могла принять эти чувства, но понимала их — о большем мечтать и не приходилось. Сердце девушки по-прежнему принадлежало принцу-разбойнику.

Меж тем, их обоих пленила первозданная чистота Сада. Именно эта любовь — что выше мирской романтики или страсти — по-настоящему сроднила их, создав между ними неосязаемое, абстрактное единство.

И всё-таки даже эта связь не могла удержать странников на общем пути. Случайно упустив друг друга из виду, каждый последовал собственной стезей — хотя обоих понукало одно и то же желание: вернуться в реальный мир.

Похоже, стремление эльфа оказалось сильнее: не успев осознать финал путешествия, он машинально толкнул замшелые створки, вдруг материализовавшиеся перед ним. Казалось, порог переступила лишь рациональная сторона его личности — душою он следовал за Кипрозой, пусть на деле и не знал, опередила она его или осталась позади. Рассудительная часть сознания пыталась постичь силы, которой чародей вынес оттуда. Аранзеб не сомневался: Сад поделился этим таинством и с его попутчицей.

Увидев Орхидну в Зале Привратника, сперва он испытал спасительное облегчение — однако оно быстро сменилось сокрушительной досадой, когда маг не признал в ней ту маленькую Нану, с которой познакомился в Дельфинаде. Не сумев толком ни понять девочку, ни самому объясниться, эльф пришёл примерно к тем же выводам, что и Джин, — и в результате был вынужден поступить так же: оставить её.

Впервые за долгие годы он вернулся к роли отшельника, каким когда-то его сделала смерть ненаглядной Нинэр. Сможет ли Гирнор стать лекарством для одинокой души?

---

---

Иферия… Сердце Политимоса похолодело, когда через пелену пыли, взметённую круто пикировавшим змеем, он разглядел очертания родных пагод. Спешившись, наёмник проводил дракона взглядом и повернулся к крепостным воротам: на пути к ним расположились новые «декорации» — острые пики, пронзающие десятки изуродованных тел и голов.

Опасливо косясь на трупы, Джин, тем не менее, без особых усилий миновал постовых, воспользовавшись одной из своих стандартных легенд. По обратную сторону каменной стены царила вполне традиционная для Иферии атмосфера вечного праздника: кругом всё та же неприкрытая помпезность, какую принц наблюдал в детстве.

Примеряя разные роли, он тут и там выведывал сплетни, в конечном счёте придя к однозначному выводу: мало кто помнил политическую ситуацию двухсотлетней давности, равно как и словоохотничал в обсуждении текущей. Когда Джин дерзнул сунуться во дворец, стража напрочь отказалась признавать в нём представителя царских кровей и прогнала «самозванца» прочь… На ещё одну попытку попасть туда ушёл бы не один день.

Лишённый возможности даже проведать могилу матери, Джин побрёл обратно к остывшим дюнам — в компанию безмолвных мертвецов, встреченных им на подступах к крепости. Несмотря на мрак, ниспосланный той безлунной ночью, он мог на удивление отчётливо рассмотреть искорёженные тела — прямо как тогда, в древнем котловане. У некоторых несчастных ещё сохранялись черты лица — вглядываясь в них, Джин осознал пугающий факт: даже в качестве умертвий те больше привязаны к этому сверкающему граду, нежели его блудный наследник.

В такой гнетущей гробовой тишине он и встретил рассвет. Поднявшись с земли навстречу первым лучам солнца, Джин стряхнул песок с поножей, размял плечи и окинул взглядом горизонт, взвешивая дальнейшие ходы. Внезапно он заприметил среди усопших особенно интересный экземпляр — натуральную мумию. Не в пример прочим, эти останки, должно быть, тлели здесь целыми десятилетиями, но всё же уцелели.

Многозначительно хмыкнув, южанин сделал шаг в сторону и вдруг заколебался: какой-то непривычный инстинкт навязчиво подсказывал ему, что в сморщенной массе по-прежнему теплится жизнь.

Несколько мгновений Теневой Сокол задумчиво таращился на труп, а затем непроизвольно опустил на череп ладонь и, не придумав ничего лучше, произнёс: «Можно тебя на пару слов, приятель?»

Облезлая, почерневшая голова стала на глазах обрастать мышцами и бледной тонкой кожей. Дальше — больше: следом она вяло зашевелила челюстью, а в пустых глазницах появился тусклый блеск. Поскольку язык её давно походил на мятый пергамент, мумия какое-то время лишь бесполезно скрежетала. Остались ли у неё вообще органы, способные воспроизводить членораздельные звуки?

Впрочем, безо всяких слов Джин узнал это лицо — пожалуй, первое знакомое в мире будущего. Анталлон! Правая рука Ландроса и покровитель Электины, впоследствии разделивший с ней не только влияние, но и ложе.

Джин брезгливо отстранился: эта физиономия — последнее, что он мечтал бы увидеть. В своё время любовник матери стал одной из причин «побега» принца. Превратилась бы добрая уличная танцовщица в ненасытную интриганку, не будь она под патронажем Анталлона? Юноша твёрдо уверился в том, что именно визирь вырастил из Тины властолюбивую стерву.

Наёмник уже было сделал шаг прочь, как вдруг со стороны черепушки донёсся хриплый голос:

— Наконец-то пророчество свершилось!

В тот же миг он осознал, что кроме Анталлона во всём Гирноре едва ли найдётся человек, способный дать ответы на все его многочисленные вопросы. И первейший из них — каким образом этот смутьян вообще тут очутился…

Уловив нотку удивления в голосе юноши, тот исказил полумёртвое лицо в мерзкой гримасе. Казалось, от смеха челюсть Анталлона вот-вот отвалится:

— Похоже, ждать Вас у меня на роду написано, мой принц. Поначалу я был готов скормить свою душу любому демону — лишь бы только положить конец страданиям — но благодаря Вашему возвращению нежеланное бессмертие окупилось сполна!

Как выяснилось, страдальца настигло жуткое проклятие — «причём просто выдающееся», как тот сам его охарактеризовал. Оно прочно привязало мужчину к миру живых, пусть и самым пренеприятнейшим образом. Он продолжал видеть без зрачков и слышать без ушей; мог мыслить, хотя в черепушке осталась горсть пыли вместо мозга; в мельчайших подробностях наблюдал извлечение собственных внутренностей; чувствовал, как его останки испепеляют жаркие лучи солнца и обгладывают степные падальщики. Два мучительно долгих века. С годами вокруг него вырос настоящий лес виселиц и кольев. Анталлон лицезрел предсмертные агонии целых поколений всяческого отребья — впечатлений хватило бы на десяток-другой драматических постановок.

Даже произнесённый устами презренного червя вроде Анталлона, сей душещипательный рассказ растрогал бы кого угодно.

— За какой же из грехов тебе вынесен столь бессердечный приговор? — расчувствовался Джин.

Гнилая шея, успевшая обрасти плотью не толще запястья, с трудом выдержала вновь грянувший из горла визиря чудовищный хохот.

— Отродясь не поверю, что судью хоть сколь-нибудь заботили мои прегрешения. Я просто служил не тем интересам. Неужто Ваше Высочество забыли? Ландрос ведь не вечен, а Вы, меж тем, отказались от роли преемника. Кому же тогда должен был перейти престол?.. Величайших страх короля воплотился явью: он не оставил кровного наследника… — намекнул мертвяк, резко переводя тему. — Иферийская кровь дурна! Посему у Вас, мой господин, нет никакой необходимости подражать недалёкому отцу. Только взгляните на себя: смазливым личиком и живым умом Вы обязаны вовсе не ему.

Джин пока не понимал, к чему интриган клонит, но всё больше беспокоился о судьбе матушки, поэтому попросил продолжить.

— Когда Ландрос отправился к праотцам, Сабина усыновила дальнего родственника. Мальчика вскоре короновали, и — кто бы мог подумать — ставшая его регентом Сабина первым же указом распорядилась четвертовать фаворитку почившего супруга!

Казнь свершилась приблизительно сотню лет назад, но для Джина эта весть оказалась свеженанесённой раной. Он беспомощно рухнул на колени и громко зарыдал, гневно зарываясь пальцами в собственные волосы. Пристально наблюдая за его терзаниями, Анталлон с нарочитой щепетильностью описал смерть Тины. Каждая деталь оставляла на сердце сироты новый рубец — и постепенно горечь уступила место ярости… Но уже спустя минуту буря эмоций, выворачивавшая его нутро наизнанку, улеглась. А жажда мести, так быстро вспыхнувшая, затаилась в ожидании нового прилива.

Покойник поведал, что Электина посвятила поискам своего птенчика всю оставшуюся жизнь. Их общий с Анталлоном ребёнок умер в младенчестве, и после этого танцовщица не пыталась ни зачать, ни усыновить другого — вместо этого она словно дитя пестовала надежду на возвращение Политимоса.

Вряд ли даже сейчас безутешный принц осознавал, что ради него мать была готова абсолютно на всё — что уж говорить о прекращении какой-то интрижки. Советник заверил: даже на смертном одре она заклинала мужчину выжить любой ценой, чтобы он защитил её сына, если тот когда-нибудь вернётся, — всеми правдами и неправдами. Анталлон поклялся… не подозревая, что сдержать обещание его вынудят столь изуверским способом.

— Возможно, материнская любовь сильнее самого рока? Что если именно желание Электины вновь связало нить Вашей судьбы с Иферией? — задумался он вслух.

«Какой с того прок? — размышлял Сокол. — Дело Сабины продолжает вершиться четой нынешних правителей, связанных с кланом Лотоса. Их власть непререкаема — никому нет дела до мёртвой наложницы и её опального отпрыска».

На протяжении всего диалога Анталлон пытался распознать неиссякаемую энергию, бурлившую внутри собеседника. Он не понимал её природы, но был убеждён, что тому по плечу взять под контроль силы Созидания и Разрушения.

— Тина настаивала, чтобы я просил помощи оракулов, но те, словно заведённые, вторили старому пророчеству. Я верю, что предначертанное посвящено именно Вам. Боритесь за свои законные права, молю! А преданный слуга всеми силами поддержит Ваши притязания! — огоньки в пустых глазницах Анталлона засияли светом надежды.

Правый Клинок был настроен куда более скептически: учитывая незавидное положение советника, единственное, о чём тому стоило беспокоиться, — это об упокоении собственной души. Но сановник поспешил возразить: во-первых, лучшего консультанта по истории Иферии в округе не сыскать; во-вторых, визирь сведущ в тёмных искусствах; и последнее, но не по значению, — он абсолютно уверен в собственном бессмертии…

Уступив убедительным доводам, Эвернайт нехотя повторил недавний «ритуал»: возложив руку на чело колдуна, он, зажмурившись, воскресил в памяти его прежний образ.

Открыв глаза, начинающий некромант ахнул от изумления: существо перед ним вполне осознанно двигалось, но «торжеством жизни» полученный результат окрестил бы только безумец: за полноценного человека это страшилище удалось бы выдать, разве что обрядив в какую-нибудь мантию с капюшоном.

Анталлон, напротив, почти не придал значения своей некомплиментарной наружности. А ещё понимал: если у него нет внутренних органов, вряд ли его дух вообще нуждается в физическом воплощении. Следовательно, ему не страшны ни мечи, ни стрелы, ни яды. И всё же некромантический опыт подсказывал: способ уничтожить ходячего мертвеца существует — однако чернокнижник предпочёл скрыть его от господина… как и свои подлинные мотивы. Джин недооценил то, насколько неизбывные муки помутили рассудок старика: тот и прежде не располагал к себе, но теперь превратился в по-настоящему одержимого и хитрого фанатика, чей разум занимали лишь думы о всепоглощающем возмездии.

Совсем скоро Анталлон возьмёт на себя роль десницы и крёстного отца Политимоса. Лишившись всех дорогих ему людей, тот как никогда будет нуждаться в опеке, а потому окажется слеп к злодеяниям нового приспешника, чьими стараниями в теле сломленного мальчишки пробудится истинный Разрушитель… оооооооооо оооооооооо

---

---

Мне неизвестно, в какой степени новый контент станет опираться на данный источник, так что воспринимайте его как материал о ходе разработки игры. Это не канон — и не полноценные тексты в принципе, — а эдакие «черновики к черновикам». В самом буквальном смысле: оригинал напоминал скорее краткий конспект или сценарий, нежели законченное произведение, поэтому я взяла на себя смелость описать предоставленные разработчиком события едва ли не с нуля, а заодно надёргать интересной информации из других документов. Говоря проще, фактология не пострадала.

Во избежание путаницы я присвоила главам новые номера — первоначальные же указаны в скобках. Более ранние отрывки, не перечащие «Дневникам», размещу как независимые материалы — дабы не нарушать линейность итогового повествования.

---

---