За время нашей с Политимосом разлуки он, ведомый жаждой кровной мести, успел изрядно проредить иферийскую знать. Конечно, настоящие его враги давно стыли в могилах, но зато пустили длинные ветви в лице многочисленных потомков — принц твёрдо вознамерился оборвать их все. Разум его ставил под сомнение выбранный путь — тем не менее, скорбь по матери возобладала, и грехи отцов обошлись сотне невинных душ слишком дорого.

После «праведного очищения» юноша оказался единственным претендентом на трон, но титул короля претил Джину как лишнее напоминание о грязных интригах Электины. Дабы угодить своему лидеру, вместо этого иферийцы нарекли его Кириосом — в честь древнего владыки Разрушения.

Волнения на юго-востоке континента не остались незамеченными для остальной части Аврории — некоторые крупные государства решили воспользоваться моментом и покорить Иферию, за что также жестоко поплатились. Словно стараясь уравновесить чаши весов, Джин сражался на самом острие атаки — неумолимо, исступлённо… даже немного дико. В сменяющих друг друга беспощадных столкновениях он постепенно постигал запредельную силу, преподнесённую Садом.

Окружающих не слишком беспокоило, что под предлогом заботы о подданных Кириос низвергал целые династии, издревле соперничавшие с Иферией. Война давалась ему даже чересчур легко, и, по правде говоря, он упивался кровопролитием — лишь безумная пляска клинков выводила нелюдимого воина из беспросветного уныния.

В редкие часы покоя Анталлон, всегда следовавший за господином по пятам, помогал тому исследовать новые способности и убаюкивать чувство вины. Всякий раз, когда моральный компас Джина бил тревогу, наперсник умело перекладывал ответственность на мёртвых. По настоянию колдуна юноша всё чаще погружался в медитацию, оттого казался собственному народу далёким и загадочным. Плебс, впрочем, воспринимал подобное поведение как очередное подтверждение божественности и только глубже укреплялся в вере.

Однажды перед визирем Политимос разоткровенничался о Наиме, чем подлый чернокнижник не преминул воспользоваться: очень скоро ту вплели в мифологемы о Кириосе, где миджанийка предстала невестой бога.

Но миру — да и самому Теневому Соколу — оставалась неведома куда более любопытная черта древнего духа, а именно — характер его силы. Истинный Кириос — вовсе не хищный жнец, а вестник победы. Его благословение заключалось в привилегии всегда одерживать верх — загвоздка лишь в том, что сам носитель обращал её в разрушение.

Узнать о своём благодетеле побольше мечтали многие послушники. Кое-какие старинные манускрипты, обнаруженные ими, даже повествовали о преданном забвению божестве со схожими атрибутами — тексты гласили, что его последователи попросту устали и отвернусь от своего необузданного идола.

Обеспокоенные судьбою предводителя иферийцев, подобострастные прихожане позаботились о том, чтобы тот ознакомился с документами лично. Изучив рукописи, молодой правитель замкнулся ещё больше, утопая в прорве вопросов к своей судьбе. Шла ли там речь о хозяине пустого престола у Древа Мира, чьи силы он предположительно черпал? Ведь описанный колоритный облик — точь-в-точь статуя позади трона... Мало того: в собственном отражении Джин узнавал почти идеальную иллюстрацию к прочитанным свиткам.

Интуиция подсказывала Джину скрыть документы от Анталлона, но бумаги всё равно угодили в лапы коварного советника. Тот нашёл их не просто примечательными, а критически важными: нынешние умения Правого Клинка вполне соответствовали возможностям безымянного бога, что, однако, не помешало последнему оказаться погребённым под толщей веков.

Но как мог бесследно исчезнуть тот, кому неведомы поражения? Единственно правильным объяснением Анталлон счёл падение культа. Он рассудил: если без идолопоклонников покровитель обречён кануть в небытие, то верно и обратное — божество с абсолютным, всеобщим влияниям обретёт всесилие и бессмертие.

Основываясь на полученных выводах, Анталлон призвал государя вернуться к завоеваниям: если тот не желает кончить как Забытый бог, ему надлежит склонить на свою сторону как можно больше сподвижников, а лучше — обратить в свою религию весь материк.

Хотя зачастую Политимос соглашался с десницей, сейчас он оставался глух к любым увещеваниям — настолько был сбит с толку внутренним конфликтом. Да, за его плечами — невероятное путешествие, в финале которого он приобрёл сверхъестественные навыки, но впрямь ли это наделяло его статусом божества? Если да — каковы перспективы его прежнего «я»? А если отсутствие веры действительно губит богов — лишится ли Джин новых сил, или же всего своего естества? Что именно определяло его как личность: воспоминания Джина Эвернайта, над которым и так годами довлела тень Ирхо, или ниспосланное могущество Кириоса?

Анталлон не располагал ответами, и Джину пришлось руководствоваться исключительно собственными чувствами. Даже если его жизнь отравлена целым спектром душевных страданий, сгинуть в безвестности он тоже не хотел — довольно и того, что его забыли друзья.

Из семени страха он взрастил новый смысл существования: если развязывая очередной конфликт он привлекает всё больше неофитов, продлевая тем самым свои дни, — возможно, даже бесконечно? — он обретает шанс когда-нибудь вновь встретить Кипрозу. Если орел славы возвысит его до властелина единой империи, разве это не поставит его на одну ступень с Богиней-матерью? С равной ей властью он смог бы призвать к себе близких… даже с того света!

Покоя не давали и слова Розы из ночных видений: стоило ли расценивать их как пророчество, мистическое откровение? Его руки уже по локоть в крови — поможет ли она смыть её? Или отсечёт прежнего Джина — настоящего Джина! — от архаичного духа, с коим отныне ему предстояло делить темницу собственной плоти?

Той ночью ответ избранницы, наконец, изменился: «Однажды мы воссоединимся навеки». оооооооооо оооооооооо

оооооооооо оооооооооо

Заголовок — парадоксальный титул, в совершенстве описывающий Кириоса: врагам он несёт неотвратимое поражение и забвение, а союзникам — гарантированную победу, поэтому обычного характеристика божества зависит от роли, в которой выступает автор высказывания. Вероятно, из этого противоречия и родился усреднённый вариант — «бог войны».

---

---

Выстояв длинную очередь, Неоптолемеос звонко зарядил чеканным фионом о стол продавца свечей и направился к алтарю. С трудом приткнув свою свечку на место другой, упавшей, он поднял глаза на икону. Наёмник отдал последнюю монетку, выловленную на заре в городском фонтане, чтобы попросить у хозяйки посмертия перестать испытывать братьев Сокола. Как раз в тот момент, когда Неопс отступил назад в смиренном поклоне, кто-то неожиданно окликнул его. Одежды рослого мужчины выдавали в том купца из Срединного торгового союза. Иначе говоря, человека намного более высокого статуса — не чета простому патрульному. Торговец поинтересовался здоровьем Теневого Сокола, а затем извлёк из кармана увесистый мешочек и вложил его в руки собеседника. Назвав это пожертвованием для братьев, он попросил передать Правому Клинку, что местные коммерсанты считают истинным победителем именно его. Меценат поспешно удалился прочь, и к ошарашенному Неопсу подошла женщина. Она сообщила, что её миледи зажгла уже около сотни свечей, поэтому за молитвы беспокоиться более не стоит. Девушка, названная миледи, стояла вдалеке и молча наблюдала за происходящим у алтаря. Следом подоспело ещё несколько робких незнакомок, неравнодушных к персоне Теневого Сокола. Как выяснилось, они поставили ещё десяток свечей за здоровье командира. Последний подошедший удивил Неопса своей татуировкой: на его руке красовалась надпись «Да здравствует Теневой Сокол!» Как объяснил молодой человек, он и семеро его друзей набили их в храме Ксила — божества, принимающего молитвы через письма или знаки на теле.

*** В зале реликвий Идрафона V стояла гробовая тишина. В столь ранний час Библиотека только-только открывалась. По дороге Сноуден объяснил свой замысел: пока его силы незрелы, ему были неподвластны могущественные чары, способные излечить Джина полностью. Но с посохом Великого эскулапа он мог бы попытаться запустить процесс. Вся ценность этого артефакта крылась в таинственном пере, обладатель которого принадлежал к той же крови, что и Сноуден — этот факт и позволил бы с лёгкостью извлечь необходимую ману. Вопрос Луция о том, является ли он птицей, маг предпочёл пропустить мимо ушей.

«Эрнардская команда» размышляла, какие хитрости придётся применить, чтобы обойти защитные механизмы и стащить сокровище. Сноу сразу дал понять, что не желает участвовать в этой авантюре. Тем не менее, медлить с её реализацией не стоило: совсем скоро в Библиотеку хлынут толпы посетителей, и сбежать незамеченными уже не выйдет. Однако состояние Эвернайта не терпело отлагательств. Луций выдвинул идею попробовать переместить реликвию с помощью магии, но Кипроза объяснила: её истинные умения не дотягивают до уровня, который она продемонстрировала в Эрнарде — внутри обители чародеев живёт сила, расширяющая границы магических способностей.

С каждой минутой нервозность росла, ведь достойный план никак не рождался. Вдобавок ферре уловил за спиной тихие шаги. Девушка в форме библиотекаря обошла комнату с экспонатами и остановилась около заветной стеклянной витрины. Заговорщики вздрогнули, когда она неуверенно заговорила. Едва сдерживая улыбку при взгляде на лица спутников, Сноуден попытался разрядить обстановку — он предположил, что незнакомка имеет эльфийские корни. Представившись Сетиллой, библиотекарь подтвердила его догадку — как и последовавшее за этим предположение Люка о том, что именно она наняла Теневого Сокола для возврата книг. Все затаили дыхание в ожидании развития событий. Роза старалась походить на невинного ребёнка, Люк спрятал руки за спину и натянул подозрительную улыбку, Ханбон вовсе застыл, а напускную невозмутимость Таяна с потрохами выдал подрагивающий хвост. Несостоявшиеся грабители и подумать не могли, что сотрудница Библиотеки на их стороне. Сетилла неожиданно заявила: «Примерно раз в месяц экспонаты достают для обработки и чистки…»

*** Кеннет, прозванный Ласточкой за свой чёрный фрак, из которого не вылезал даже в летнюю пору, кружил по пустой площади Сальтами в обнимку со скрипкой. Вчера, на вечере старого друга, музыкант принял лишнего, а сегодня проснулся совсем один — к несчастью, слишком рано, чтобы заявиться в «Синий павлин» на кружечку кофе. Позавчера скрипач играл в трактире и заработал целых пятьдесят альфионов, но в итоге благополучно всё пропил. Огорчённый этим обстоятельством, он отошёл за перегородку лавки, где так и не смог накануне сделать ставку, и умостился вздремнуть в теньке. Разбуженный шумными птицами, мужчина взялся прогонять негодниц, но сквозь щебет ветер донёс до него чей-то занимательный диалог: двое инкогнито обсуждали «подвиги» Луция. Они опасались, что длинный язык писателя и странности, произошедшие во время поединка, могут дать Эвернайту зацепку. Первый сообщил, что сила покинет Никефоруса этим же вечером, но некий Чэ Джу уже всё подготовил. Неизвестный также поручил своему собеседнику — как оказалось, второго звали Хоаном, — встретиться с информатором в Большом театре и навести справки о самочувствии бандитского предводителя. Если тот выжил, невзирая на подкуп врачей, им придётся ускорить реализацию всей операции. Обсудив отступление основного контингента, они условились встретиться в усадьбе, после чего разошлись. Лениво почесав затылок, Кеннет ясно понял только одно: он просто обязан пригласить Луция Квинтона на стаканчик-другой.

*** Ближе к полудню Неопс вернулся домой в приподнятом настроении. Переполошенные бойцы, караулившие вход в «Аркинум» с самого утра, теперь собрались в комнате Джина. Протиснувшись через них, растроганный Неопс присел возле кровати — лидер к тому времени уже пришёл в себя. «Что-то ты припозднился!» — подтрунивание Хала заставило брата резко вскочить. «Я спасал командира!» — заявил он в своё оправдание. Не обращая внимание на залившихся смехом товарищей, опоздавший гордо продемонстрировал свежую татуировку: по левому предплечью растянулись эфенские руны, складывающиеся во фразу «Унди Арб Ориа Бента!» — «Да здравствует Теневой Сокол!» Парень объяснил свой поступок так: раз эфенский — родной язык богов, значит такую молитву они выслушают в первую очередь. С тех пор его шуточную кличку «Болван» сменило прозвище «Меченый» — и даже ему оно пришлось по душе.

Квартет спасателей, заручившись поддержкой Сетиллы и Сноудена, посетил Сокола ранним утром, поэтому свидетелями визита были только Джамалик, Каяр, Хал, Онил и доктор Темена, охранявшие покой пациента. По совместительству они стали единственными, кто наблюдал чудесное исцеление. Джин, придя в себя, немедля помчался бы вдогонку за друзьями, если бы не предписание лекаря — по меньшей мере три дня постельного режима. В один момент его терпение даже лопнуло: «Может, ещё и накроете меня, как покойника?!» И всё же, получив строгий нагоняй от Темены, раненый и сам осознал, что не имеет права рисковать здоровьем, когда за него переживает чуть ли не весь Дельфинад. За этот недолгий период множества посторонних людей, особенно девушек, всячески подбадривали его и собирали различные снадобья и гостинцы. Юноше такое внимание казалось чрезмерным, поэтому при виде посетителей он решил просто притворяться спящим — однако конспирация часто срывалась из-за прыскающих со смеху подопечных. Джин смог поблагодарить «Эрнардскую команду» лишь к вечеру — кроме Ханбона, который отбыл сразу после возврата посоха и оставался под прикрытием. Роза также призналась, что успехом мероприятия они обязаны Сетилле — в благодарность за несоизмеримую ответную услугу Луций загорелся лично заняться всеми книжными должниками. Впрочем, по просьбе Сноудена они ни словом не обмолвились о нём. Несколько бойцов его всё-таки застали, но наверняка приняли за сопровождающего.

Так или иначе, данное происшествие имело и положительную сторону: они получили отличный шанс обсудить Син с настоящим буквоедом. Сетилла уже успела поделиться сведениями о том, что три тысячи лет назад это королевство процветало на месте Дельфинада, но в период между Безликой эпохой и Эпохой принцев его стёрло с лица земли ужасное бедствие. Кем бы ни считались люди Никефоруса — потомками того государства или просто помешанными изуверами — они явно обладали некими тайными знаниями. Вроде тех, что позволяют остаться в живых, несколько раз напоровшись на острие меча, либо в одночасье лишить кого-то сил. Тогда Таян спросил, помнит ли Джин чёрную тень, возникшую во время сражения с полководцем. Следопыт снял с пояса кинжал, которым «зарезал» её, и положил перед собой. Как выяснилось при ближайшем рассмотрении, жало не было отлито из металла, но вырезано из крепкой кости. Ферре пояснил, что та когда-то принадлежала снежному льву: в магических ритуалах его народа этот материал считается главным и ценнейшим. Шаманы заключают души погибших питомцев в кость, чтобы впоследствии те оберегали хозяев от злых духов. Южанин покрутил смертоносный оберег в руках и вернул напарнику. Услышав, что друг не намерен отступать, Кальджит пообещал больше не отпускать того в одиночку. Следовало найти подобающее зачарованное оружие или хотя бы воспользоваться кинжалом ферре, смастерив из него короткое копьё.

Ломая головы над тем, где искать источник могущества Сина, ребята вспомнили форму противостоявшей им тени, напоминавшей запутанные корни или ветви растения. Резко подорвавшись с места, Роза вытащила из камина уголёк и попыталась набросать на полу её абрис. Таян подтвердил сходство, и девушка отлучилась в соседнюю комнату, вернувшись с потрёпанным куском ткани в руках — тем самым знаменем, что они с Наной обнаружили на берегу. Несомненно, на нём запечатлели средоточие магии и главный символ Сина. Даже Луций был готов вернуться в Эрнард, чтобы расспросить волшебников, но северянка предложила воспользоваться новообретённым контактом в читальных залах Библиотеки Дельфинада.

*** Вопреки ожиданиям, подходящей литературы оказалось не так много: Сетилла подготовила пару трудов, исследующих соответствующий период, два учебника по истории Дельфинада, гримуар о древнем колдовстве и сборник старинных преданий. С тремя из перечисленных книг Луций уже был знаком, а оставшиеся две они с Кипрозой вычитывали всё утро. На заднем дворике Библиотеки они обменялись почерпнутой информацией:

Королевство Син действительно представляло собой богатейшую, влиятельнейшую цивилизацию, собирающую дань с соседних земель. Там исповедовали весьма неоднозначную религию... Насколько можно судить, слово «Син» — и название царства, и одновременно термин, обозначающий священное существо. Ежегодно местный король выбирал достойного кандидата и перерождался в его теле, однако детали процесса доподлинно неизвестны. Неясно и то, какому летоисчислению его подданные следовали, но очевидно, что тёмный обряд обеспечивал правителю чрезвычайно долгую жизнь. Как ни странно, рано или поздно любой носитель королевского духа пытался избавиться от своей тяжкой ноши. Если другие данные могли разниться от издания к изданию, часть про драгоценное древо оставалась неизменна: ветхое и одновременно плодоносное, оно занимало самый высокий холм. На месте поклонения загадывали желания, а иной раз даже клялись посветить собственные жизни этому ветвистому великану. Порой — в самом буквальном смысле: согласно легендам, могущество дерева росло с каждой поглощённой каплей человеческой крови. Наивысшей точкой Дельфинада был холм за Большим театром — впрочем, рельеф за минувшие века мог сильно измениться.

Их рассуждения нарушило бесцеремонное вмешательство постороннего: походкой пьяницы к ним ковылял экстравагантного вида гражданин с мешком на голове. Остановившись напротив северянки, обладатель наигранно скрипучего голоса, доносившегося из-под мешка, протянул: «Это Луций Квинтон? У меня для вас послание!» Девушка засмеялась, а заслонивший её Люк с серьёзным выражением кивнул: «Хорошо, вещай». Посланец изрёк, что человек по имени Хоан намерен разрушить «Аркинум» — примерно через три дня. Якобы ненависть к жителям «столицы» и Теневому Соколу сподвигла лиходеев стереть всех их с лица земли. С чувством выполненного долга доброжелатель уже хотел было отправиться восвояси, но Луций разоблачил личность гонца. Тот стал всё отрицать и помчался прочь, попутно крепко впечатавшись в дерево. Трубадур уверил, что пусть у них с Кеннетом далеко не самые гладкие отношения, Ласточка никогда не пользовался славой интригана.

Парочка с новым энтузиазмом вернулась к книжным стеллажам, пытаясь разобраться, какая всё-таки судьба постигла Чернодрево — они даже откопали карту, на которой контуры королевства Син напоминали его огромную тень. Заприметив эту любопытную деталь, Сетилла вскоре приволокла годовые отчёты Библиотеки — она указала на конкретную сводку, составленную приблизительно сорок два года назад. Помимо стандартных заметок, в тот день значились записи о пропаже преподавателя Альфа Сиддина. Среди улик в деле фигурировал волшебный отпечаток в форме очертания дерева. К сожалению, на этом сведения об инциденте обрывались. Библиограф подытожила: Альф так и не нашёлся. Весь цимес в том, что он вообще не являлся колдуном. Мужчина был обыкновенным географом с довольно скромной аудиторией — не больше семи человек. Скорее всего, ради содержания своей школы ему даже приходилось вкладывать в неё личные средства, что свидетельствовало о состоятельности учёного.

Этим осведомлённость книгочеи ограничивалась, поэтому Луций запросил список учеников тех лет. В отличие от отчётов, данные ведомости ещё никто не упорядочивал, и на поиски заветного пергамента ушло немало времени. Внезапно сосредоточенное выражение лица Розы, изучавшей перечень фамилий, сменилось каменной маской. Она уставилась на одно из имён: «Дейер Л., выходец с Великого плато Дейеров». Обладавшая феноменальной памятью Сетилла поведала, что данному человеку запретили появляться в бастионе наук. Зная, в какой период её прадед пребывал в Дельфинаде, Роза нашла причину в соответствующем годовом отчёте: табу налагалось за попытку выкрасть одно из наследий Библиотеки. Тяжело вздохнув, она призналась Квинтону: её настоящее имя — Кипроза Дейер. От человека из отчёта, своего прадедушки Ландри Дейера, она и унаследовала назначенное возбранение.

---

---

Могли ли Аранзеб и Таян им что-либо противопоставить? Как и остальные участники Экспедиции, в Саду они невольно прикоснулись к ауре Сиоль, которую ирамы считали мёртвым или незримым божеством, а Луций именовал Всебогиней. Очевидно, столь непостижимый опыт не прошёл бесследно, вызвав в них не только духовные, но и физические перемены.

Было бы преувеличением сказать, что эти двое получили от Сада дары, не существовавшие в природе Гирнора, — нет, скорее превзошли свои былые пределы. И теперь они играючи справлялись с тем, что раньше никогда бы не воплотили поодиночке. Подобный дуэт был вполне способен перевернуть ход любого сражения.

В предыдущих главах повествование обошло стороной момент, когда Аранзеб — а по всей видимости, и Таян — тоже побывал на судьбоносной поляне с нерукотворными престолами. Как и принц переулков, чародей заключил, что каждое древесное изваяние позади них соотносилось по крайней мере с одним из почитаемых на Аврории богов, олицетворяя различные аспекты многоликого демиурга — уникальные, но вместе с тем связанные. Однако отличительным стал тот факт, что волшебник не соблазнился занять ни один из тронов.

В кого бы он превратился в противном случае? В одного из выдуманных владык исковерканного людьми пантеона? Те лихо добавляли, дублировали, объединяли, вновь разделяли и вычёркивали идолов, позабыв о стоящей за ними фигуре. За множеством масок потерялся истинный лик Сиоль.

Религиозный хаос стал катализатором сегодняшних бедствий, когда двое смертных, выдающих себя за подлинных покровителей, обратили оружие против Дельфинада — самой цитадели веры. Творя чудеса, они окружили себя тысячами последователей, самые внушаемые из которых охотно вступали в легионы преданных воинов.

Если бы Аранзеб и Таян могли приоткрыть врата Сада для остальных, все бы сразу поняли, что сумасбродные божки лишь украли силы несравненной Создательницы. Но всё, на что сейчас были способны напарники, — это сдерживать самозванцев, попутно сопротивляясь тому, что их самих возведут в ранг Святых. Друзья были твёрдо убеждены: и они, и Шатигон с Хазе — всё те же тленные создания, незначительные детальки высшего замысла, не имеющие права возвышаться над прочими. Потому-то этих скромняг в народе и прозовут не «Богами», но «Героями».

Герои не отрицали концепцию младших духов в её изначальной сути, но современная «доктрина» пренебрегала ролью Богини-матери и влекла за собой многочисленные человеческие жертвы.

Сколь бы лукавым нам с вами это не казалось, кочевник и его друг-кудесник решили опровергнуть «избранность» неприятелей собственным примером. Видимо, искренне полагая себя обыкновенными смертными, они воспроизводили чудеса лжебогов, стремясь доказать, что подобные вещи подвластны любому и без вмешательства высших сил. К тому же, Аранзеб вернулся к своему призванию, обучая низкоуровневым заклинаниям всех, кто был открыт к знаниям и демонстрировал хотя бы зачатки таланта.

Друзья поклялись стать этому миру щитом, следуя поставленной миссии с честью и неукоснительностью. С их помощью Дельфинад отчасти восстановил былую мощь — в достаточной степени, чтобы бесперспективная осада переросла в динамическое противостояние.

Сквозь непроглядную мглу наконец забрезжил свет, вселивший в Аранзеба слабую надежду, — он и не подозревал, что настоящие испытания ещё впереди. В один из вечеров у шатра эльфа встретил нежданный посланник — студент школы Алесандэра…

---

---

Впереди, на необъятной канве дикой природы, появились и стежки цивилизации — на первый взгляд, всё те же деревеньки, города и королевства. Вот только если присмотреться внимательнее, народы, населявшие их, как-то иначе одевались, да и быт вели отличный от прежнего. Мир напоминал фолиант с хорошо знакомой обложкой, в котором подменили книжный блок.

Стараясь не наделять тревожные сомнения излишней монструозностью, одинокий аскет продолжал двигаться на юг, к Дельфинаду. Если способ вызволить Орхидну не отыщется в Саду, самой очевидной альтернативой станут Великая Библиотека и её эрнардское отражение. Он дождётся Кипрозы там.

Чем дальше заклинателя уводила тропа, тем больше Изначальный материк походил на один гигантский театр военных действий. Всё чаще искателю встречались разрушенные крепости и разорённые поселения, где не осталось никого, кроме шумного воронья; выжженные плантации и поля брани, усеянные обугленными телами… и вездесущий едкий запах смерти.

Аранзеб избегал крупных трактов, и всё же иногда ему с трудом удавалось уклониться от пересечений с вооружёнными до зубов колоннами — всех, кому не посчастливилось оказаться на пути боевого марша, ждала самая незавидная участь. Эльф не знал ни мотивов этих отрядов, ни их знамён.

Аранзеб никогда не причислял себя к сторонникам теории путешествий во времени, но обитель Матери сломала все его представления об устройстве мира. Он не мог не задаться вопросом: уж не перенесло ли его в прошлое? В тот мрачный период, когда крупные междоусобицы регулярно сотрясали весь континент. Или, к примеру, в параллельную реальность… Есть ли шанс, что его друзья попали на ту же временную линию? А если они уже исчезли из истории, или же появятся только в далёком грядущем?

Редкие встречные путники, ищущие спасения в чужих краях, предостерегали Аранзеба от посещения «столицы», но чародей не внемлил их советам: если кто-то из соратников находился в том же измерении, он обязан был оставить весточку в Дельфинаде. Кроме того, «сердце материка» в некотором смысле было и его сердцем — вторым домом, а коллеги и сверстники — второй семьёй. Эльфы живут долго, гораздо дольше людей — он делал ставку на эльфийскую память.

Чем отчётливее на горизонте становились стены Дельфинада, тем более истерзанный битвами пейзаж разворачивался вокруг. Однако оказавшись, наконец, перед столичными вратами — всё такими же монументальными и нерушимыми, словно големы, — Аранзеб немного унял своё беспокойство.

Благодаря неразрывной связи Эрнарда и Дельфинада чароплёты обзавелись собственными тайными тропками, и всё же он не без усилий преодолел несколько новых магических барьеров. Город явно был мобилизован.

Стоило завесе волшебного щита расступиться, взору предстали безлюдные дороги, испещрённые рытвинами, и крыши полуразбитых домов, заваленные искорёженными деревьями. Некогда аккуратные и пёстрые торговые лавочки были раскурочены, а между островками хлама выросли несуразные баррикады.

Но ещё более страшное зрелище поджидало его за следующим поворотом. Стоило Аранзебу свернуть на знакомую аллею, как в тот же миг внутри него что-то оборвалось: на месте легендарного оплота знаний осталось лишь несколько скособоченных остовов, походивших на скелеты гигантских чудищ, и груда укрытых под слоем въевшегося пепла камней. То, что некогда являло собой искусную роспись в виде карты небесных тел, усеяли осколки витражей и благородной лепнины. Довершал трагичную сцену нависший над руинами непроглядный смог, пригнанный ветром из лагерей под крепостными стенами.

В одном из уцелевших укрытий Аранзеб нашёл горожан, от которых узнал, что Библиотека пала многие годы назад, —и пока не затухнет горнило войны, на её реконструкцию не стоило и надеяться. Всё, что можно было спасти, украли задолго до пожара, — а обрывки чертежей, свитков и книг, чью ценность некому было засвидетельствовать, пустили на растопку.

О чём ещё не было известно местным — так это о судьбе научных школ, преподавателей и их учеников. Не меньше дюжины раз Аранзеб пытался отпереть Эрнард, но защитные чары больше не признавали его. В тот же день он превратился в уличного сумасшедшего, которого сторонились прохожие: припорошенный пеплом, он что-то бубнил себе под нос, часами напролёт бродя в тщетных поисках любого клочка из изданий, некогда составлявших величайший академический фонд Гирнора.

Когда солнце покинуло небосклон, и освещать мостовую осталось лишь зарево стихийных очагов, обессиленный волшебник забрёл в пошарпанный постоялый двор близ развалин Библиотеки. Он присмотрел себе место возле скрючившегося у камина увальня, молчаливо крутящего в руках грязную кружку и неотрывно наблюдающего за пламенем. Оценив габариты постояльца, Аранзеб внезапно осознал: перед ним никак не человек. Он тотчас воспрял духом и без лишних церемоний схватил гостя за плечо, развернув того на себя. Несколько мгновений златовласого испытующе сверлили два больших кошачьих глаза, а затем ферре опомнился и вскочил, разинув рот в улыбке. Это был Таян! Он одним махом сгрёб эльфа в охапку, словно не веря, что тот настоящий. Забыв про неловкость, маг ответил на объятия и ободряюще похлопал товарища по спине.

Покончив с сантиментами, они принялись наперебой делиться впечатлениями. По словам Левого Клинка, он прибыл в город немногим ранее друга, и на тот момент Дельфинад уже давно застрял между молотом и наковальней. Фракции, что сейчас его осаждают, смогли прорваться внутрь ещё в первые дни, однако дельфинадская гвардия вытеснила противников и отразила несколько последующих атак. Культурная столица была довольно могущественна и в военном, и в экономическом планах, однако давно позабыла, что значит настоящая долгосрочная оборона, — невзирая на начальные успехи, сейчас городу сулили отнюдь не радужные перспективы.

Сожжение величайшего хранилища книг стало главным символом новой эпохи — эпохи Разрушения. Прежние времена по праву называли Блестящим, Золотым веком — ярким, подобно пламени, поглотившему его выдающееся наследие. Цивилизация пришла в упадок: место творческих вечеров и исследовательских консилиумов заняли потасовки за ломоть хлеба и флягу чистой воды. Ценность знаний обратилась прахом — точно Библиотека, некогда воплощавшая их. Выдержав тяжёлую паузу, Таян закончил рассказ ошеломляющим известием: с начала их экспедиции прошло по меньшей мере четыре сотни лет! У Аранзеба перехватило дыхание.

В течение следующей недели они обошли весь Дельфинад, но так и не нашли ни одной ниточки, ведущей к их прошлой жизни. По-прежнему веря, что остальные путешественники во времени покинули Сад примерно в тот же период, ферре и эльф скрепя сердце решили прервать поиски и встать на защиту независимого бастиона. К счастью, нетривиальные способности приятелей ещё сослужат городу достойную службу. оооооооооо оооооооооо

---

---

Безмятежная атмосфера, царившая в потаённом раю, придала Аранзебу смелости — он решился поделиться своими версиями касательно происхождения Орхидны и замыслов Рейвена. Когда ученица выслушала его с молчаливой почтительностью, светловолосый маг неожиданно отринул эльфийскую сдержанность и выпалил признание в любви, томящейся в израненном сердце вдовца с их первой с Кипрозой встречи. Казалось, в тот момент аура его искренности заботливо обволокла обоих.

Северянка вновь не проронила ни слова, ответив лишь лёгкой умиротворяющей улыбкой. Аранзеб знал, что она не могла принять эти чувства, но понимала их — о большем мечтать и не приходилось. Сердце девушки по-прежнему принадлежало принцу-разбойнику.

Меж тем, их обоих пленила первозданная чистота Сада. Именно эта любовь — что выше мирской романтики или страсти — по-настоящему сроднила их, создав между ними неосязаемое, абстрактное единство.

И всё-таки даже эта связь не могла удержать странников на общем пути. Случайно упустив друг друга из виду, каждый последовал собственной стезей — хотя обоих понукало одно и то же желание: вернуться в реальный мир.

Похоже, стремление эльфа оказалось сильнее: не успев осознать финал путешествия, он машинально толкнул замшелые створки, вдруг материализовавшиеся перед ним. Казалось, порог переступила лишь рациональная сторона его личности — душою он следовал за Кипрозой, пусть на деле и не знал, опередила она его или осталась позади. Рассудительная часть сознания пыталась постичь силы, которой чародей вынес оттуда. Аранзеб не сомневался: Сад поделился этим таинством и с его попутчицей.

Увидев Орхидну в Зале Привратника, сперва он испытал спасительное облегчение — однако оно быстро сменилось сокрушительной досадой, когда маг не признал в ней ту маленькую Нану, с которой познакомился в Дельфинаде. Не сумев толком ни понять девочку, ни самому объясниться, эльф пришёл примерно к тем же выводам, что и Джин, — и в результате был вынужден поступить так же: оставить её.

Впервые за долгие годы он вернулся к роли отшельника, каким когда-то его сделала смерть ненаглядной Нинэр. Сможет ли Гирнор стать лекарством для одинокой души?

---

---

Иферия… Сердце Политимоса похолодело, когда через пелену пыли, взметённую круто пикировавшим змеем, он разглядел очертания родных пагод. Спешившись, наёмник проводил дракона взглядом и повернулся к крепостным воротам: на пути к ним расположились новые «декорации» — острые пики, пронзающие десятки изуродованных тел и голов.

Опасливо косясь на трупы, Джин, тем не менее, без особых усилий миновал постовых, воспользовавшись одной из своих стандартных легенд. По обратную сторону каменной стены царила вполне традиционная для Иферии атмосфера вечного праздника: кругом всё та же неприкрытая помпезность, какую принц наблюдал в детстве.

Примеряя разные роли, он тут и там выведывал сплетни, в конечном счёте придя к однозначному выводу: мало кто помнил политическую ситуацию двухсотлетней давности, равно как и словоохотничал в обсуждении текущей. Когда Джин дерзнул сунуться во дворец, стража напрочь отказалась признавать в нём представителя царских кровей и прогнала «самозванца» прочь… На ещё одну попытку попасть туда ушёл бы не один день.

Лишённый возможности даже проведать могилу матери, Джин побрёл обратно к остывшим дюнам — в компанию безмолвных мертвецов, встреченных им на подступах к крепости. Несмотря на мрак, ниспосланный той безлунной ночью, он мог на удивление отчётливо рассмотреть искорёженные тела — прямо как тогда, в древнем котловане. У некоторых несчастных ещё сохранялись черты лица — вглядываясь в них, Джин осознал пугающий факт: даже в качестве умертвий те больше привязаны к этому сверкающему граду, нежели его блудный наследник.

В такой гнетущей гробовой тишине он и встретил рассвет. Поднявшись с земли навстречу первым лучам солнца, Джин стряхнул песок с поножей, размял плечи и окинул взглядом горизонт, взвешивая дальнейшие ходы. Внезапно он заприметил среди усопших особенно интересный экземпляр — натуральную мумию. Не в пример прочим, эти останки, должно быть, тлели здесь целыми десятилетиями, но всё же уцелели.

Многозначительно хмыкнув, южанин сделал шаг в сторону и вдруг заколебался: какой-то непривычный инстинкт навязчиво подсказывал ему, что в сморщенной массе по-прежнему теплится жизнь.

Несколько мгновений Теневой Сокол задумчиво таращился на труп, а затем непроизвольно опустил на череп ладонь и, не придумав ничего лучше, произнёс: «Можно тебя на пару слов, приятель?»

Облезлая, почерневшая голова стала на глазах обрастать мышцами и бледной тонкой кожей. Дальше — больше: следом она вяло зашевелила челюстью, а в пустых глазницах появился тусклый блеск. Поскольку язык её давно походил на мятый пергамент, мумия какое-то время лишь бесполезно скрежетала. Остались ли у неё вообще органы, способные воспроизводить членораздельные звуки?

Впрочем, безо всяких слов Джин узнал это лицо — пожалуй, первое знакомое в мире будущего. Анталлон! Правая рука Ландроса и покровитель Электины, впоследствии разделивший с ней не только влияние, но и ложе.

Джин брезгливо отстранился: эта физиономия — последнее, что он мечтал бы увидеть. В своё время любовник матери стал одной из причин «побега» принца. Превратилась бы добрая уличная танцовщица в ненасытную интриганку, не будь она под патронажем Анталлона? Юноша твёрдо уверился в том, что именно визирь вырастил из Тины властолюбивую стерву.

Наёмник уже было сделал шаг прочь, как вдруг со стороны черепушки донёсся хриплый голос:

— Наконец-то пророчество свершилось!

В тот же миг он осознал, что кроме Анталлона во всём Гирноре едва ли найдётся человек, способный дать ответы на все его многочисленные вопросы. И первейший из них — каким образом этот смутьян вообще тут очутился…

Уловив нотку удивления в голосе юноши, тот исказил полумёртвое лицо в мерзкой гримасе. Казалось, от смеха челюсть Анталлона вот-вот отвалится:

— Похоже, ждать Вас у меня на роду написано, мой принц. Поначалу я был готов скормить свою душу любому демону — лишь бы только положить конец страданиям — но благодаря Вашему возвращению нежеланное бессмертие окупилось сполна!

Как выяснилось, страдальца настигло жуткое проклятие — «причём просто выдающееся», как тот сам его охарактеризовал. Оно прочно привязало мужчину к миру живых, пусть и самым пренеприятнейшим образом. Он продолжал видеть без зрачков и слышать без ушей; мог мыслить, хотя в черепушке осталась горсть пыли вместо мозга; в мельчайших подробностях наблюдал извлечение собственных внутренностей; чувствовал, как его останки испепеляют жаркие лучи солнца и обгладывают степные падальщики. Два мучительно долгих века. С годами вокруг него вырос настоящий лес виселиц и кольев. Анталлон лицезрел предсмертные агонии целых поколений всяческого отребья — впечатлений хватило бы на десяток-другой драматических постановок.

Даже произнесённый устами презренного червя вроде Анталлона, сей душещипательный рассказ растрогал бы кого угодно.

— За какой же из грехов тебе вынесен столь бессердечный приговор? — расчувствовался Джин.

Гнилая шея, успевшая обрасти плотью не толще запястья, с трудом выдержала вновь грянувший из горла визиря чудовищный хохот.

— Отродясь не поверю, что судью хоть сколь-нибудь заботили мои прегрешения. Я просто служил не тем интересам. Неужто Ваше Высочество забыли? Ландрос ведь не вечен, а Вы, меж тем, отказались от роли преемника. Кому же тогда должен был перейти престол?.. Величайших страх короля воплотился явью: он не оставил кровного наследника… — намекнул мертвяк, резко переводя тему. — Иферийская кровь дурна! Посему у Вас, мой господин, нет никакой необходимости подражать недалёкому отцу. Только взгляните на себя: смазливым личиком и живым умом Вы обязаны вовсе не ему.

Джин пока не понимал, к чему интриган клонит, но всё больше беспокоился о судьбе матушки, поэтому попросил продолжить.

— Когда Ландрос отправился к праотцам, Сабина усыновила дальнего родственника. Мальчика вскоре короновали, и — кто бы мог подумать — ставшая его регентом Сабина первым же указом распорядилась четвертовать фаворитку почившего супруга!

Казнь свершилась приблизительно сотню лет назад, но для Джина эта весть оказалась свеженанесённой раной. Он беспомощно рухнул на колени и громко зарыдал, гневно зарываясь пальцами в собственные волосы. Пристально наблюдая за его терзаниями, Анталлон с нарочитой щепетильностью описал смерть Тины. Каждая деталь оставляла на сердце сироты новый рубец — и постепенно горечь уступила место ярости… Но уже спустя минуту буря эмоций, выворачивавшая его нутро наизнанку, улеглась. А жажда мести, так быстро вспыхнувшая, затаилась в ожидании нового прилива.

Покойник поведал, что Электина посвятила поискам своего птенчика всю оставшуюся жизнь. Их общий с Анталлоном ребёнок умер в младенчестве, и после этого танцовщица не пыталась ни зачать, ни усыновить другого — вместо этого она словно дитя пестовала надежду на возвращение Политимоса.

Вряд ли даже сейчас безутешный принц осознавал, что ради него мать была готова абсолютно на всё — что уж говорить о прекращении какой-то интрижки. Советник заверил: даже на смертном одре она заклинала мужчину выжить любой ценой, чтобы он защитил её сына, если тот когда-нибудь вернётся, — всеми правдами и неправдами. Анталлон поклялся… не подозревая, что сдержать обещание его вынудят столь изуверским способом.

— Возможно, материнская любовь сильнее самого рока? Что если именно желание Электины вновь связало нить Вашей судьбы с Иферией? — задумался он вслух.

«Какой с того прок? — размышлял Сокол. — Дело Сабины продолжает вершиться четой нынешних правителей, связанных с кланом Лотоса. Их власть непререкаема — никому нет дела до мёртвой наложницы и её опального отпрыска».

На протяжении всего диалога Анталлон пытался распознать неиссякаемую энергию, бурлившую внутри собеседника. Он не понимал её природы, но был убеждён, что тому по плечу взять под контроль силы Созидания и Разрушения.

— Тина настаивала, чтобы я просил помощи оракулов, но те, словно заведённые, вторили старому пророчеству. Я верю, что предначертанное посвящено именно Вам. Боритесь за свои законные права, молю! А преданный слуга всеми силами поддержит Ваши притязания! — огоньки в пустых глазницах Анталлона засияли светом надежды.

Правый Клинок был настроен куда более скептически: учитывая незавидное положение советника, единственное, о чём тому стоило беспокоиться, — это об упокоении собственной души. Но сановник поспешил возразить: во-первых, лучшего консультанта по истории Иферии в округе не сыскать; во-вторых, визирь сведущ в тёмных искусствах; и последнее, но не по значению, — он абсолютно уверен в собственном бессмертии…

Уступив убедительным доводам, Эвернайт нехотя повторил недавний «ритуал»: возложив руку на чело колдуна, он, зажмурившись, воскресил в памяти его прежний образ.

Открыв глаза, начинающий некромант ахнул от изумления: существо перед ним вполне осознанно двигалось, но «торжеством жизни» полученный результат окрестил бы только безумец: за полноценного человека это страшилище удалось бы выдать, разве что обрядив в какую-нибудь мантию с капюшоном.

Анталлон, напротив, почти не придал значения своей некомплиментарной наружности. А ещё понимал: если у него нет внутренних органов, вряд ли его дух вообще нуждается в физическом воплощении. Следовательно, ему не страшны ни мечи, ни стрелы, ни яды. И всё же некромантический опыт подсказывал: способ уничтожить ходячего мертвеца существует — однако чернокнижник предпочёл скрыть его от господина… как и свои подлинные мотивы. Джин недооценил то, насколько неизбывные муки помутили рассудок старика: тот и прежде не располагал к себе, но теперь превратился в по-настоящему одержимого и хитрого фанатика, чей разум занимали лишь думы о всепоглощающем возмездии.

Совсем скоро Анталлон возьмёт на себя роль десницы и крёстного отца Политимоса. Лишившись всех дорогих ему людей, тот как никогда будет нуждаться в опеке, а потому окажется слеп к злодеяниям нового приспешника, чьими стараниями в теле сломленного мальчишки пробудится истинный Разрушитель… оооооооооо оооооооооо

---

---

Добравшись до людных улиц, Джин нырнул в человеческий поток, с подлинным любопытством рассматривая окрестности. Не то чтобы лун бросил его в незнакомом месте, просто сейчас город виделся ему своеобразной пародией на прежний Дельфинад: общая картина казалась очень похожей, но по отдельности он не узнавал ни одного её штриха. Аналогичное ощущение вызывал и вид горожан: «по долгу службы» патрульный в своё время завёл много контактов, но теперь даже среди владельцев крупных лавок не находилось сколь-либо знакомых лиц.

Ещё более смешанные эмоции оставил визит в Библиотеку. Естественно, Правый Клинок сходу спросил о главной местной знаменитости — Алесандэре — но, как выяснилось, достопочтенный волшебник давно не ведёт лекций. Также студентам ни о чём не говорили имена Кипрозы, Анны и Мелисары.

И вот Джин остановил очередного школяра, чтобы расспросить того об Аранзебе — невзирая на некоторую неприязнь к эльфу. Ученик старательно морщил лоб, а затем взорвался тирадой о факультете истории и событиях двухсотлетней давности. Южанин небрежно поблагодарил собеседника и поспешил прервать диалог: недотёпа наверняка перепутал их Аранзеба с какой-то исторической фигурой прошлого!

Политимос слонялся по городу, тешаясь надеждой, что друзья ещё попросту не покинули обитель Матери. Тем более, Розу исключили из Библиотеки — у неё действительно не было веских поводов наведываться туда. В конце концов, в столице у девушки есть дом, где её всегда ждут…

Дом… Дом Теневого Сокола… исчез? Стоя посреди просторной площади, юноша мысленно спорил сам с собой: не может быть, чтобы их любимое гнёздышко сровняли с землёй! А как же братья? Аки настоящий сокол, он описал ещё несколько кругов, дабы подтвердить страшнейшие опасения. Сомнения улетучились — да, это тот же район, только преобразившийся. За счёт сноса наёмничьей базы площадь расширили, а прежде обшарпанные хибары вокруг неё превратились в симпатичные коттеджи. Но адрес, вне всяких сомнений, был верный.

Стараясь не поддаваться панике, ифериец подбежал к детишкам, игравшим неподалёку. Он надеялся выведать хоть толику информации о реконструкции квартала, но малышня лишь дружно пожимала плечами. К счастью, их беседу услышал старик, прикорнувший на соседнем крыльце, — он-то и поведал, что площадь перестроили уже лет как тридцать назад.

Джину нужно было всё обдумать. «Кружечка прохладного эля либо остудит голову, либо, как минимум, поможет забыться», — подумал он, толкнув дверь первого попавшегося трактира. Расположившись в тёмном углу, приключенец погрузился в раздумья. От окружающего абсурда по спине волнами прокатывались мурашки. Нет, никак не могло минуть три десятка лет! Ещё и эти странные байки об Аранзебе…

Точные числа. Даты! Уж даты-то всё расставят по местам… Он набрался смелости поинтересоваться у посетителя за ближайшим столиком, какой сейчас год. Едва Эвернайт упомянул тот судьбоносный день — день, когда Двенадцать отправились в экспедицию, — оба на несколько секунд уставились в потолок, машинально подсчитывая, сколько же прошло времени с того момента.

Сложно поверить, что человека, чья жизнь неоднократно висела на волоске, можно довести до отчаяния банальной цифрой, и всё же легендарный Теневой Сокол впервые испытал непритворный ужас. «… двести лет!» — словно откуда-то издалека донёсся комментарий незнакомца, озвучившего то, что уже успело всецело захватить сознание нашего героя.

Весь вечер Джин не мог унять навязчивую дрожь в руках и пристально сверлил взглядом кружку. Надёжно захмелев, ближе к полуночи он, под стать неприкаянному бродяге, без задних ног свалился прямо в грязном переулке, но следующим утром чувство тревоги и невыразимой потери только сильнее сжимало свои клещи.

Что случилось с Кипрозой? С Таяном? Что если они опередили его и давно покоятся в сырой земле? Или эта участь постигнет их, когда сам Джин уже отправится на тот свет? Неужели он остался один на один с целым миром? Что за силы поддерживают в нём жизнь, и не рассыплется ли его двухсотлетняя плоть прахом в любой момент?

Он догадывался, что время в Саду течёт иначе… Но чтобы настолько?!.. Если его товарищи по-прежнему там, Джин молился, чтобы они никогда не вышли наружу, — даже если это значит, что им больше не суждено встретиться…

Внезапно вернулось давно позабытое чувство… чувство одиночества, испытываемое Политимосом при иферийском дворе, где он играл роль марионетки коварной матери. Любопытно, а как она встретила свой конец?..

---

---