#dahoum

Very little is known about Dahoum's biography. Most information about him is from the writings and photographs of TEL, and there are a few comments by people who met or worked with him like Leonard Woolley at the Carchemish dig.

Let's start from the beginning. It is supposed that Dahoum was born in the late 90s of the 19. century. His mother supposedly named him Dahoum (little dark one) as a joke as he had a fair complexion. His name is also credited as Selim Ahmed. He started working as a water boy for the dig in 1911 and progressed to a general assistant of TE (mainly in photography) and even a foreman of the dig. He had taught himself to read and write a bit and TE wrote about him being one of the cleverest workers and his wish of supporting his education (but not too much, he did not want to get him too westernized).

He was a constant companion to TEL during his time at Carchemish. When TE lay sick with dysentry and was nursed back to health by Sheikh Mahmoody in 1911, Dahoum came to visit every day. TE took them both back to Oxford in 1913 for a brief visit where the two Arabs made quite an impression cycling around Oxford in their robes.

Dahoum - according to TE - also asked for a tap to take home in order to have warm water back in Carchemish. This sounds rather naive and may just have been another TE-like anecdote, I kind of refuse to believe this, as this boy had travelled all the way to England on ships and trains and had worked with cameras.

He probably died in 1916 as a famine and diseases swept through the area, it is assumed that TE only found out about his death in 1918.

There has been a lot written about him by various people here on tumblr, a lot of information can be found for example on the blog of @ouphrontis, so I am not going into full detail, you can look up a lot of stuff there.

What fascinates me is the way how Dahoum actually was utilized by various people in order to convey messages about TE himself.

Leonard Woolley wrote about him being "a boy of about fifteen, not particularly intelligent (though Lawrence taught him to take photographs quite well) but beautifully built and remarkably handsome. Lawrence was devoted to him." Then he told the story of the carved figure and Dahoum posing for it, but hurriedly denouncing any hint of homosexuality. Thereby rubbing it in intentionally.

Faridah el Akle in her turn heightened Dahoum into some kind of symbolic figure representing the pure Arab as such (not unlike TE himself whose description of him and Dahoum visiting the ruined castle ties into this notion: ‘Come and smell the very sweetest scent of all’,). Akle claims Dahoum said : "‘You ask why we love Lawrence? and who can help loving him? He is our brother, our friend and leader. He is one of us, there is nothing we do he cannot do, and he even excels us in doing it. He takes such an interest in us and cares for our welfare. We respect him and greatly admire his courage and bravery: we love him, because he loves us and we would lay down our lives for him.’ This boy in fact saved Lawrence’s life three times."

Tom Beaumont, a former gunner in the Arab Campaign, even told the journalists Simpson and Knightley that TE had been in touch with Dahoum throughout the campaign, using him as an intelligence agent, and even meeting up with him at Umtaye in 1918. Beaumont claimed Dahoum died in TE's arms: “He’s finished. He’s dying. He’s got typhoid.” I’m sure it was typhoid he mentioned because we all gotemergency typhoid shots soon afterwards. Lawrence turned awayand pulled his kuffieh over his face and I heard him say, “I loved that boy”. When he turned back I could sec that he had beenweeping. I overheard the bodyguards talking and I caught theArabic wordfor death and I saw them make gestures like Lawrence holding Salim in his arms." I think this is really quite tasteless, Beaumont was a notorious liar when it came to TE and he really liked the attention. (He even claimed to have a photograph of Daud and Farraj, which was published in one of the lesser known biographies. As we know they were not even called Daud and Farraj in real life, if they ever existed.)

The way TE actually depicted Dahoum would be a whole seperate chapter, he really liked to stylize him as the ideal, pure Arab. I believe Dahoum was a kind and loyal companion and probably Woolley was right in saying that TE was smitten by him not so much because of his intellect. But he was true friend to TE, he appealed to his boyish nature (well, by being a boy in fact), and probably also shared his rather juvenile sense of humour. The years in Carchemish were definitely the happiest in TE's life and Dahoum played a great part in it.

"В Кархемише он всегда носил cветло-пепельный (French grey) блейзер с розовой отделкой, белые шорты с цветистым арабским поясом, украшенным кистями (такой пояс носили только холостяки, и у Лоуренса кисточки были больше, чем у кого бы то ни было), серые гольфы, красные арабские туфли. Шляпы он не носил. Его длинные волосы всегда были в ужасном беспорядке — он говорил, что они слишком длинны, только если начинают попадать в рот во время еды.

По вечерам он надевал поверх своей белой рубашки и белых шортов белую, расшитую золотом, арабскую безрукавку и великолепный плащ из золотых и серебряных нитей — одеяние ценой в 60 фунтов, купленное им за бесценок у вора на базаре в Алеппо; и по вечерам его волосы были тщательно уложены щеткой. Сидя у огня он читал — обычно Гомера или стихи Блейка и Даути — и с гладкими волосами, в ореоле роскоши, он казался удивительно непохожим на того Лоуренса, каким был в дневное время. " (3)

Добавлю еще несколько отзывов о Лоуренсе в Кархемише. Миссис Фонтана, жена британского консула в Алеппо, посетившая раскопки, написала о молодом археологе восторженно: "в шортах и рубашке без пуговиц, перехваченных цветистым арабским поясом, он казался тем, кем и был — юношей, обладавшим редкой силой и значительной физической красотой". Она упоминает о его волосах, выгоревших на солнце и заключает: "ни до, ни после этого я не видела таких золотых волос — и таких ярких синих глаз. Темноглазые, темнокожие арабы, приходившие показать, что они нашли на раскопках, или попросить хинина для лихорадящих детей (казалось, Лоуренс знал по именах их всех и их детей) смотрели на него с восторженным обожанием. "(4).

Брат Лоуренса, Уилл, навестивший его в сентябре 1913 года, сообщал в письме домой, что блейзер на "Неде" был белый и с эмблемой колледжа Магдалины.(5) Американец по фамилии Уильямс, посетивший раскопки тоже в 1913 году, писал о Лоуренсе: "гладко-выбритый блондин с розовато-кремовым цветом лица, которому, казалось, не могла повредить безжалостная жара долины Ефрата,... носивший широкополую панаму, мягкую белую рубашку, расстегнутую спереди, оксфордский блейзер с эмблемой колледжа Магдалины на кармане, короткие белые фланелевые шорты, частично прикрытые украшениями, свисающими с пояса, не скрывавшими, однако, его голые коленки..." (6) Лоуренс учился в колледже Иисуса, а эмблему колледжа Магдалины носил потому, что тот оплачивал его участие в экспедиции (по инициативе Хогарта — он в свое время учился именно там): Лоуренс получал субсидию в размере 100 фунтов в год (кстати, для сравнения: как известно из одного письма Лоуренса, городская девушка в жены стоила в тех местах 12 фунтов, деревенская — 2). Возвращаюсь к рассказу Вулли:

"В нашей комнате, - она славилась римским мозаичным полом — было несколько хороших ковров, и самые лучшие купил Лоуренс. Он заказал в Алеппо два кресла из черного дерева с обивкой из белой кожи — их дизайном он гордился. Он повесил на стену привезенный из дома гобелен Морриса. У него была изящная керамическая посуда из Кютахьи и, конечно, книги.

Рабочие прекрасно знали, что его всегда можно умилостивить, даря цветы — и ради него в период цветения роз постоянно обворовывали единственный в тех местах сад (Ахмеда Эффенди из Зормары), а сам он часто возвращался с купания с большим букетом полевых цветов для украшения нашего жилища. Он обожал купаться и много времени проводил на берегу Ефрата или в его водах; он привез из Оксфорда каноэ с мотором и совершал на нем длинные поездки." (3)

Любовь к красоте — черта, которая тоже оставалась у Лоуренса всю жизнь. Комфорт он не отвергал, никогда не был аскетом ("я не аскет, а гедонист"(7)), но позднее казался таким многим людям, знавшим его поверхностно, потому что, во-первых, гордился своей выносливостью и умением, когда потребуется, обходиться без многих удобств, во-вторых, попросту не нуждался во многих вещах, о которых было принято думать, что они нужны любому взрослому мужчине. Сэр Рональд Сторрс, к примеру, пишет о "простом образе жизни" Лоуренса: тот не курил и не пил спиртного.(8) Сторрс, слава богу, не добавляет, что Лоуренс еще и к женщинам был равнодушен — то, что это не всегда признак аскетизма, Сторрс мог знать по себе. А вот представить, что мужчина может не любить коньяк и дорогие сигары, однако позволять себе другие предметы роскоши, он, видимо, уже не мог. Однако Шарлотта Шоу не просто так постоянно слала Лоуренсу шоколад, дорогой чай и всевозможные лакомства. Вулли пишет о Лоуренсе: "Он не курил, редко пил вино и никогда — крепкие спиртные напитки, зато любил хорошую еду и очень придирчиво относился к арабским блюдам, которые мы ели в Кархемише".(3)

Весной 1911 год Лоуренс познакомился с Дахумом. Обстоятельства знакомства нельзя назвать романтическими. Лоуренс и его коллега Томпсон решили подшутить над одним турецким жандармом, постоянно докучавшим им просьбами о спиртном. Когда он в очередной раз попросил дать ему бренди — под тем предлогом, что его лихорадит — англичане предложили полечить его иначе: на глазах у рабочих, заглядывавших в двери, дали стакан воды, Томпсон стал громко читать "заклинания" — сперва древнееврейский алфавит, потом "Дом, который построил Джек"— и наконец в воду бросили составные части шипучего растворимого слабительного. Турок в испуге отбросил стакан и спросил, за что они хотят его, своего друга, отравить. Тогда Лоуренс и Томпсон позвали мальчишек, развозивших на осликах воду по лагерю, и велели им выпить то же самое, пообещав, что иначе их высекут. Мальчики — один из них был Дахум — выпили смесь и ушли, в страхе ощупывая свои конечности и, видимо, ожидая, что колдовство вот-вот начнет действовать. Поскольку они остались целы, турок почувствовал себя трусом, опозорившимся на глазах у рабочих, и от стыда ушел в другое место.

На следующий день, по словам Лоуренса (описавшего всю историю в письме к Хогарту (9)), Дахум рассказывал рабочим, что пил опасное магическое зелье белых людей, которое может превратить человека в кобылу или обезьяну. С тех пор имя, вернее, прозвище, мальчика стало постоянно упоминаться в письмах Лоуренса. "Дахум" значит "темный". Мальчик был светлокож, но Лоуренс сказал Вулли, что в младенчестве тот был темнее. Однако арабский историк Сулейман Муса считает, что Лоуренс шутил: арабы любят давать имена, противоречащие внешнему виду человека, поэтому мальчик мог быть так назван именно за светлую кожу. Впрочем, и сам Лоуренс именно так объяснял происхождение прозвища Дэвиду Гарнетту. Настоящее же имя Дахума было Ахмед. Кстати, Лоуренс пытался проследить родословную Дахума и утверждал, что предками юноши были не только арабы, но и хетты.

В конце июня в письме домой Лоуренс сообщил о мальчике, что тот может прочитать несколько слов на арабском и гораздо сообразительнее окружающих, а в дальнейшем намерен пойти учиться в школу в Алеппо на деньги, заработанные на раскопках. Лоуренсу этот план не нравился: он боялся, что Дахум станет городским арабом, испорченным цивилизацией. "Совершенно безнадежная вульгарность наполовину европеизированного араба ужасна. Самобытный араб в тысячу раз лучше. Европейцы приезжают сюда учить, но лучше бы они приезжали учиться, потому что во всем, за исключением ума и образования, араб их как правило превосходит" (10). Джереми Уилсон пишет: «Крайне непохоже, чтобы Дахум разделял романтические взгляды Лоуренса. Он смотрел на образование как на средство, которое помогло бы ему спастись от жалкой нищеты, в которой жили крестьяне его деревни, и, должно быть, чудесной возможностью для этого казался ему интерес, который испытывал к нему Лоуренс. Он не понял бы странных викторианских идеалов своего покровителя»(11). Я не согласна с Уилсоном в том, что взгляды Лоуренса на арабов и на Дахума были только романтическими. В письме домой Лоуренс писал, например, так: "От Дахума теперь много проку, хоть он и дикарь. Все же тут у нас феодализм, который дает господину больше власти — поэтому у меня нет с ним проблем."(12) Но, с другой стороны, этот самодовольный тон "белого господина" не отражает полностью отношения к Дахуму.

Когда Лоуренс тяжело заболел (такой прозаической болезнью, как дизентерия) и лежал в доме Хамуди, слуги Вулли, Дахум приходил помогать Хамуди ухаживать за больным. Впоследствии, кстати, когда Дахум заболел малярией, Лоуренс так же заботился о нем. А теперь Лоуренс решил сам присмотреть за тем, как Дахум будет учиться. Он сделал его своим личным слугой и начал учить писать, читать и фотографировать. Помогая Дахуму, Лоуренс заодно и совершенствовал свой арабский: учил его " с Дахумом и со словарем"(13)

В письме 4.7 1911 Лоуренс попросил мисс Ридер, учительницу из школы при американской миссии, помочь ему учить Дахума, и сообщил, что собирается просить о подходящей книге другую учительницу, мисс Фариду аль Акль, арабку христианского вероисповедания. Лоуренс подчеркивает: «Помните, он должен оставаться мусульманином» (14) Впоследствии в одном из писем Фариде Лоуренс писал: "Если бы я мог говорить на нем [на арабском] так, как Дахум, вы бы не уставали меня слушать." (15) Это простодушное замечание напоминает подробные умиленные описания молодого солдата Поша Палмера в письмах Шарлотте Шоу, которая, вероятно, интересовалась этим солдатом еще меньше, чем Фарида Дахумом, когда рядом с ней был Лоуренс (она продолжала писать ему и в послевоенные годы).

Вулли так написал о Дахуме в своих воспоминаниях: «Дахум, тогда мальчик приблизительно пятнадцати лет, был не особенно умен (хотя Лоуренс научил его достаточно хорошо фотографировать), но прекрасно сложен и поразительно красив. Лоуренс был предан ему. Арабы снисходительно злословили об их дружбе, особенно после того, как в 1913 году, когда Лоуренс остался в доме после завершения раскопок, Дахум поселился с ним и позировал ему для странной фигурки, которую тот вырезал из местного мягкого известняка и установил на край крыши. Создать подобие человека уже было достаточно плохо по их понятиям, но нагота этой фигуры явилась для них доказательством и иного греха.* Сплетни о Лоуренсе широко распространились, и все в них твердо верили.

Обвинение было необоснованным. Склонность к нежным чувствам пронизывала все существо Лоуренса, но он ни в каком отношении не являлся извращенцем. В сущности, у него были очень чистые мысли. Благодаря изучению античных авторов, он отличался терпимостью и интересовался греческой гомосексуальностью, но в беспристрастной манере. Это был не болезненный интерес, а очень серьезный. Я никогда не слышал от него каких-либо бесстыдных замечаний, и, я уверен, он стал бы возражать, если бы их адресовали ему. Но он, бывало, откровенно и с определенным сардоническим юмором описывал арабские извращения. Он очень хорошо знал, что говорят арабы о нем самом и о Дахуме, но вовсе и не думал обижаться — его это забавляло. Я даже думаю, что своим поведением он нарочно увеличивал недоразумение, вместо того, чтобы попытаться положить ему конец; это отвечало его грубоватому и мальчишескому чувству юмора. Ему нравилось шокировать.»(16)

Кстати, говоря о провокационном поведении Лоуренса, вспомним его яркий арабский пояс с кистями, который носили только холостые мужчины. По словам Майкла Ярдли, арабы сперва посчитали его знаком того, что Лоуренс ищет жену, но, убедившись, что это не так, сочли свидетельством гомосексуальности.(17) То, что Вулли подчеркивает — "у Лоуренса кисточки были больше, чем у кого бы то ни было", намекает на фаллическую символику кистей и на то, что Лоуренс нарочно носил большие кисточки — из озорства: видимо, это тоже «отвечало его грубоватому и мальчишескому чувству юмора» (он, кстати, любил Рабле и Аристофана).

21/10/1913 ТЭЛ написал брату Уиллу, что он уговорил своего приятеля Юнга тоже вырезать горгулью и тот изобразил "идеальную женскую голову", и сам Лоуренс "демона в стиле Нотр-Дам". Уилсон удостоверяет, что моделью был Дахум, а сам Лоуренс говорил об этом Кеннингтону, причем сказал, что будто бы сделал восемь фигур в человеческий рост.(18)Надо сказать, что авторизированный биограф Лоуренса, Джереми Уилсон, очень неодобрительно относится к этой части воспоминаний Вулли. По его мнению, Вулли защищает Лоуренса притворно: "Вулли должен был понимать, что эта лицемерная смесь намеков с их "опровержением из верности другу" заставит многих читателей поверить худшему".(16)Судя по тому, что Вулли писал доктору Хогарту 12.10.1913 из Кархемиша, он на самом деле не верил в невинность отношений между Лоуренсом и Дахумом: «Лоуренс провел свой отпуск вырезая непристойных горгулий для него [дома], слегка напоминающих Дахума, так что это во всех смыслах слова чудовищно.» (18)

Дахум постепенно стал хорошим помощником: он не только научился хорошо фотографировать и составлять письменные отчеты, но даже решался по собственной инициативе покупать вещи, которые, как ему казалось, могли заинтересовать Лоуренса — маленький персидский ковер, глиняную посуду, арабскую седельную сумку.(19)

Хогарт упоминает о Дахуме как о помощнике Лоуренса в письме Хогарта Кеньону, директору Британского музея ( 29.12 1912). Речь в письме идет о попытке Лоуренса не отдавать Британскому музею (которому принадлежало все найденное на расстоянии 10 миль от Кархемиша) вещи из одного захоронения и отправить их вместо этого в Оксфорд, в музей Эшмолин, которым заведовал Хогарт. Хогарт писал, что не имеет никакого отношения к замыслам своего ученика ("Чтобы избежать возможного недоразумения, я лучше сразу скажу, что этот вопрос был поднят всецело им, а не мной"), вещи считает обычными, получить их не жаждет, а Лоуренс принял все так близко к сердцу и из-за приверженности "своему местному музею, с которым он связан с детства", и "большей частью, думаю, потому, что, желая их [эти вещи] получить, тщательно разработал план мошенничества совместно с одним из своих ненаглядных джераблусских мальчиков (one of his dearest Jerablus boys)" (20) Думаю, что помогал Лоуренсу, как обычно, Дахум, хотя Хогарт и говорит о нем как об одном из нескольких мальчиков. В тоне чувствуется ирония: Хогарт хочет обозначить дистанцию между собой и Лоуренсом, показать, что одобряет не все действия последнего. Он недоволен необходимостью объясняться с Кеньоном.

Однако, несмотря на подобные мелкие недоразумения, отношения между Лоуренсом и Хогартом оставались дружескими и доверительными.

В 1924 году, когда Хогарт был болен, Л. писал Шарлотте Шоу, что всем, чего он достиг в жизни, он обязан вере Хогарта в него (называя его "очень добрым, очень мудрым, очень милым человеком"). Когда в 1927 году Хогарт умер, Лоуренс писал друзьям о том, какой это тяжелый удар для него, потерявшего в лице Хогарта опору, человека, на которого он всегда мог положиться, которому мог довериться: "единственный человек, которому я никогда не должен был объяснять, почему я что-то делаю"; "Я мало видел его за последние пять лет, но меня поддерживало то, что я знал — существует этот оплот дружеского понимания"; "он на самом деле был мне как отец, которому я без всяких оговорок мог верить: он поймет, что меня беспокоит"; "[Хогарт] был человечен, знал глубину и широту человеческой природы, всегда понимал и никогда не судил". (21)

Перечисляя в письме к Шарлотте Шоу все, чем он был обязан Хогарту, Лоуренс называет Кархемиш "золотым местом". От времени, проведенного там, в его памяти осталось ощущение счастья.

Летом 1911 и 1912 года раскопки не велись, и Лоуренс странствовал с Дахумом по Ближнему Востоку. Он путешествовал переодетым — не надеясь сойти за араба, он рассчитывал быть принятым за представителя более светлокожих народностей, обитающих в Северной Сирии. Роберту Грейвзу он рассказывал о том, какое они с Дахумом провели однажды счастливое лето, «переодевшись погонщиками верблюдов, спустившись по реке вдоль побережья Сирии, помогая крестьянам собирать урожай, купаясь и любуясь красивыми видами».(22)

В 1912 году Лоуренс писал о Дахуме, что это "дикарь, который прекрасно борется" (Лоуренс всю жизнь любил бороться). Я писала о том, как Лоуренс ухаживал за Дахумом, больным малярией (и сфотографировал тогда). После того, как Дахум выздоровел, Лоуренс мог убедиться в том, что тот вновь способен бороться лучше, чем другие юноши его лет (24) Орланс пишет, что во время борьбы Дахум нечаянно сломал Лоуренсу два ребра. (23) Взглянув на фотографии Дахума, можно видеть, каким высоким и крепким юношей он стал уже в 15 лет.

В 1912 году с Лоуренсом случилась история, которую его биограф Лиддл-Харт пересказал так: «Соблазнившись сведениями о существовании статуи женщины, сидящей на спинах двух львов, которая могла оказаться произведением хиттитов, он, переодевшись в туземную одежду, отправился на розыски в сопровождении одного из своих рабочих (видимо, Дахума — странствовал Лоуренс только с ним - tes3m). Поскольку район был расположен слишком далеко на севере, чтобы можно было предполагать наличие в нем странствующих арабов, он и его спутник были арестованы по подозрению в дезертирстве из турецкой армии. Они были брошены в шумную и полную насекомых темницу. При падении Лоуренс разбил себе бок, а у его спутника произошло сильное растяжение связок. Всю ночь они пробыли в заключении, обдумывая перспективы принудительной военной службы. Все же утром Лоуренсу удалось подкупить стражу и выйти на свободу.» (25)

Об этой же истории Лоуренс вспоминает в "Семи столпах мудрости" в главе о Дераа, но выглядит она тут иначе. В оксфордском издании Лоуренс упоминает даже, что оказался в госпитале, а в окончательном тексте пишет: "когда я, раздетый, поднялся на ноги, и покачнулся со стоном, спрашивая себя, не сон ли это, и не вернулся ли я на пять лет назад, скромным рекрутом в Халфати, где нечто в этом роде, менее пятнающее, уже случалось" (26) (Я сейчас не буду углубляться в предположения о том, что могло происходить в Халфати и почему это должно было казаться Лоуренсу "менее пятнающим".)

В июне 1913 года Лоуренс взял с собой в Англию (в Оксфорд, где жила его семья) Дахума и Хамуди. Как пишет Уилсон, Хамуди много времени проводил с Вулли, тоже в это время находившемся в Оксфорде, но, кажется, Лоуренс и его вместе с Дахумом научил кататься на велосипеде.

Лоуренс заказал художнику портрет Дахума, о чем я писала: "Ч.Ф.Белл, хранитель отдела изобразительного искусства в Ашмолеанском музее в Оксфорде, договорился с художником Фрэнсисом Доддом (1874-1949), что тот нарисует Дахума. Портреты Белл намеревался отдать Лоуренсу. В письме Беллу 12 августа 1913 года Лоуренс писал: "Рисунок №1 был окончен к полудню и оказался великолепен; Дахум сидит с самым своим заинтересованным видом ... он решил, что это замечательное развлечение, сказал, что никогда и не знал, как хорош собой - и я думаю, он был почти прав. <...> Я с ума сходил по рисунку, а Додд, стало быть, отдал его Дахуму, который неизвестно как выпросил себе один из рисунков. <...> Дахум берет его с собой в Кархемиш показать своим соплеменникам. Думаю, я украду его позже - он говорит, они дней девять на него поудивляются, да и перестанут. Это великолепнейшая вещь..." (27) Джереми Уилсон, цитируя это письмо, пропускает слова о том, как Лоуренс "с ума сходил по рисунку" и намеревался его украсть, зато сохраняет слова, которых нет в другом источнике: после "сказал, что никогда и не знал, как хорош собой - и я думаю, он был почти прав" следует "Он на время избавился от своего мрачного вида (sulkiness)". (28)

Семье Лоуренса Дахум очень понравился. Мать пыталась говорить с ним по-французски, а младший брат Арни, которому тогда было 13,5, впоследствии писал, что Дахум был "исключительно милый парень" (29) и по нему было видно, как сильно повлияло на него общение с Лоуренсом: говоря его словами, "старший мужчина сделал его тем, кем он был (made into what he was by the older man)(30)

Доктор Хогарт был не только выдающимся ученым, но и сотрудником разведки, а Вулли и Лоуренс не только занимались раскопками, но и помогали Хогарту в его менее афишируемых операциях. В январе и феврале 1914 года Вулли и Лоуренс приняли участие в экспедиции на Синай, которую возглавлял капитан Ньюкомб. Он с помощниками осуществлял военную разведку, а археологи должны были обеспечить маскировку. Дахум отправился в экспедицию вместе с Лоуренсом. В это время у Лоуренса не хватило денег расплатиться со всеми слугами, поэтому он заплатил всем, кроме Дахума, который был готов ждать, сколько понадобится. (31)

Когда началась Первая мировая война, Лоуренс находился в Оксфорде, где они с Вулли писали археологический отчет об экспедиции. В дальнейшем он принял участие в войне, а Дахум, который остался в Кархемише, был нанят турками охранять раскопки, что освобождало его от службы в турецкой армии. Известно, что он оставался в Кархемише по крайней мере до 1916 года. Известно также, что в начале 1916 Лоуренс очень обеспокоился, когда не смог получить известий о Дахуме. К тому времени большинство мужчин и мальчиков из района, где жил Дахум, турки отправили в Константинополь, и Лоуренс не решался расспрашивать о своем друге — боялся узнать плохие новости.(32)

В 1918 году, незадолго до взятия Дамасска, Лоуренс каким-то образом узнал, что Дахум умер от тифа. Исследователи не пришли к единому мнению, когда произошла эта смерть — тогда же или еще в 1916.

В июне 1919 г., находясь в самолете, летящем в Каир, Лоуренс написал на чистом листе в конце бывшей у него с собой книги: «А.(?) Я вызывал для него свободу, чтобы просветлели его грустные глаза, но он умер, ожидая меня. Я отбросил прочь свой дар и отныне нигде не найти мне покоя и мира.»(33)

В это время он писал первую версию "Семи столпов", и эти строки выглядят как первый набросок знаменитого стихотворного посвящения. Лоуренс в дальнейшем больше ни разу не называет пола S.A.

References and originals:

1.T.E. Lawrence: a biography‎ by Michael Yardley - 2000, стр. 29

2. 'unusually gifted and remarkably lovable' — T.E. Lawrence‎ by His Friends- edited by Arnold Walter Lawrence - 1937, Стр. 75

3.'his fondness for "dressing up" which he had then and perhaps never got over. .......At Carchemish he always wore a blazer of French grey trimmed with pink, white shorts held up by a gaudy Arab belt with swinging tassels (it was a belt worn only by bachelors, and Lawrence had his tassels made bigger than anyone else's), grey stockings, red Arab slippers and no hat; his hair was always very long and in wild disorder — he used to say it was too long when it got into his mouth at mealtimes. In the evening he would put on over his white shirt and shorts a white and gold embroidered Arab waistcoat and a magnificent cloak of gold and silver thread, a sixty-pound garment he had picked up cheaply from a thief in the Alleppo market; in the evening too his hair was very carefully brushed: sitting in front of the winter fire reading — generally Homer, or Doughty`s poems or Blake — he would look with his sleek head and air of luxury extraordinarly unlike the Lawrence of the daytime. In our living-room, which boasted a Roman mosaic pavement, there were some good rugs, the best of which Lawrence had bought.He had had made in Aleppo two armchairs of black wood and white leather of of whose design he was very proud ; he had brought out from home a piece of Morris tapestry to hang on the wall. The workmen knew well that he could always be placated by a gift of flowers — in fact the only garden near, that of Ahmed Effendi of Zormara was regularly ransacked for his benefit during the rose season — and he would often come back from a bathing excursion with a great bunch of wild flowers for the house. He was fond of bathing and spent much time in and on the Euphrates; he brought out from Oxford a Canadian canoe with a motor attachment and would make long excursions in it.

...

He did not smoke, he took wine seldom and spirits never, but he liked good food and had a very critical taste in the Arab dishes which we had at Carchemish.' — T.E. Lawrence‎ by His Friends- edited by Arnold Walter Lawrence - 1937, Стр. 73-74

French grey -[Victorian] Usually mixed with a little blue and a red, when a "middle tint" was required, this "fancy" colour was far from cheap www.thelittlegreene.com/paints-for-home/colour/...

4. ... it is sober truth that I have not seen such gold hair, before nor since — nor such intensely blue eyes. The dark-eyed, richly coloured arabs who came to exhibit their finds on the 'Dig' or to beg quinine for their fevered children (Lawrence seemed to know them all by name and their children's names too) watched him with fascinated affection. ...a young man of rare power and considerable physical beauty... T.E. Lawrence‎ by His Friends- edited by Arnold Walter Lawrence - 1937, Стр. 68

5.Lawrence of Arabia: The Authorized Biography of T.E. Lawrence by Jeremy Wilson, 1990, стр. 126

6.T.E. Lawrence: a biography; by Michael Yardley - 2000, стр.48

7.Cлова ТЭЛ, цитирую по T.E. Lawrence: biography of a broken hero by Harold Orlans -2002, стр.119

8.The simplicity of his life was extreme. He smoked no tobacco, he drank no

alcohol -The Memoirs of Sir Ronald Storrs‎ - 2007, стр. 475

9. telawrence.net/telawrencenet/letters/1911/11062...

10.Lawrence of Arabia: The Authorized Biography of T.E. Lawrence by Jeremy Wilson, 1990, стр.95

11.Ibid, стр.96

12.Ibid,стр.108

13.'with Dahoum and a dictionary'. Secret Lives of Lawrence of Arabia by Phillip Knightley & Colin Simpson,1970, Стр. 183

14.Lawrence of Arabia: The Authorized Biography of T.E. Lawrence by Jeremy Wilson, 1990, стр.95

15.A prince of our disorder: the life of T. E. Lawrence‎ by John E. Mack - 1998, Стр. 96

Описание этого письма на "Сотби": Description: Lawrence (T.E.) Autograph letter signed with initial (''L''), to Farida el Akle, a lengthy missive apologetically explaining in humorous vein why he had not written to her (a fact which had elicited her ''most unchristian show of temper''), since he had tried twice to write in Arabic before being interrupted (''...at present we work 19 hours a day, in the open air mostly, & when we do get to the evening, we are too bothered to do more than write the perfunctory English scribble. I have read no Arabic since our first few weeks here, except your letters, & the last one took me about an hour!...'') and also because he took her at her word when she said she did not want a reply (''...Do you know that in England, we used to call you the fair sex? Are you horribly ashamed of yourself yet?...''); he accounts for what letters he has written to various people (''...general affairs, with a dig in the ribs here, and a pin-prick there...''), claims that she would be annoyed if he did nothing but apologise (''...It would be like a mutton chop that was all chop and no mutton...''), reports on the progress of the excavations (''...we stop on Saturday week: and then the Odyssey begins...[Reginald Campbell] Thompson & I may buy the site we are digging-it's almost as big as Jebail, and the Bagdad railway will cross the river from it, and it is going for £30-and make it, a harbour of refuge for the district...''), and declares his intention to turn up at Jebail, which will probably be when she is up in the hills (''...If so I shall go up and sleep with Amr...They say he has half cut his hand off. He shouldn't do things by halves: let him throw his whole heart and soul into every thing he does...That is the way to get on...''); he also comments on what fun it might be to live alone in one of these villages (''...And the Arabic is such amusing stuff: If I could talk it like Dahoum (by the way what does the name Dahoum mean?), you would never be tired of listening to me...''), and discusses various Assyrian words and other linguistic matters which have caught his interest, 4 pages, 8vo, Carchemish, 26 June [1913?]www.sothebys.com/app/live/lot/LotDetail.jsp?lot...

16.AW Lawrence, TE Lawrence, by His Friends (Garden City, NY: Doubleday Doran, 1937), 89. Цитирую по Jeremy Wilson, Lawrence of Arabia: the authorized biography of T.E. Lawrence (1990), стр.127-128

17.T.E. Lawrence: a biography; by Michael Yardley - 2000, стр.49

18.Jeremy Wilson, Lawrence of Arabia: the authorized biography of T.E. Lawrence (1990),127, 998

19.Secret Lives of Lawrence of Arabia by Phillip Knightley & Colin Simpson,1970, Стр. 183

20."chiefly, I believe, because Lawrence carried out an elaborate scheme of deception with the co-operation of one of his dearest Jerablus boys, in order to get them". Ibid,116

21. Цитирую по изданиям Lawrence of Arabia, strange man of letters: the literary criticism and Correspondence of T. E. Lawrence edited by Harold Orlans.1993; - Стр. 11

T.E. Lawrence: Unravelling the enigma by Andrew Norman, 2007, стр. 139-140 Кстати, я не уверена в том, что Хогарт действительно, как он писал Кеньону, ничего не знал о затеях Лоуренса. Майкл Ярдли пишет, что все трое — Хогарт, Вулли и Лоуренс были преданы Эшмолину и пытались что-нибудь раздобыть для своего музея. (T.E. Lawrence: a biography; by Michael Yardley - 2000, стр.47) Так что Хогарт, возможно, просто не хотел, чтобы его впутывали в подобные дела, но не возражал, если Лоуренс обманывал Британский музей как бы по своей инициативе.

22.Lawrence: The Uncrowned King of Arabia, by Michael Asher - 1998 Стр. 102

23. T.E. Lawrence: biography of a broken hero by Harold Orlans -2002, стр.113

24.'Lawrence was able to note that he was once again capable of wrestling better than other youths of his age.'Secret Lives of Lawrence of Arabia by Phillip Knightley & Colin Simpson,1970, Стр. 183

25.militera.lib.ru/bio/liddel-hart2/01.html

26. fgpodsobka.narod.ru/7pillars.htm

Об этом пишет и Джереми Уилсон. Jeremy Wilson, Lawrence of Arabia: the authorized biography of T.E. Lawrence (1990) Стр.995

27.тут.

28. Jeremy Wilson, Lawrence of Arabia: the authorized biography of T.E. Lawrence (1990) Стр. 124

29. Secret Lives of Lawrence of Arabia by Phillip Knightley & Colin Simpson,1970, Стр. 183

30. A Prince of our Disorder: The Life of T. E. Lawrence by John E. Mack, 1998, стр. 97

31.Secret Lives of Lawrence of Arabia by Phillip Knightley & Colin Simpson,1970, Стр. 183

32.Ibid,183

33.(A(?).I wrought for him freedom to lighten his sad eyes: but he had died waiting for me. So I threw my gift away and now not anywhere will I find rest and peace.

34. Letters of T. E. Lawrence, edited by Malcolm Brown ,1988 Стp.169

35.fgpodsobka.narod.ru/7pillars.htm

36. Я не даю цитат и ссылок, так как в другой раз расскажу об этой истории подробно.

37. Secret Lives of Lawrence of Arabia by Phillip Knightley & Colin Simpson,1970, Стр.185

38.pay.diary.ru/~arabiannights/p57886532.htm

39A Prince of our Disorder: The Life of T. E. Lawrence by John E. Mack, 1998, Стр. 448

40. "An 'S.A.' Mystery" yagitani.jpn.cx/tel/tpc_en12.htm#note02b

41.I am not S.A. and this is the truth. TE never fell in love with any woman. He could not...TE wished that S.A. would be a mystery that is difficult to solve. S.A. is to me Syria-Arabia. The secret lives of Lawrence of Arabia by Phillip Knightley & Colin Simpson,1970, Стр. 182

42.'a combination of the person and the place, a symbol of the pre-war happiness of life at Carchemish'.

Ibid. Стр. 181

43.yagitani.jpn.cx/tel/tpc_en12.htm#note02b An 'S.A.' Mystery

44.pay.diary.ru/~arabiannights/p89538266.htm

45ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A8%D0%B5%D0%B9%D1%85

46.'Salim was a very nice chap. He was fair-skinned, spoke some English and Turkish, and was skilled at photography and even accounts. He was not a soldier and never served as one. He was more like Lawrence's personal assistant. After he went behind the Turkish lines, Lawrence would send someone to meet him, to take him money and instructions. And the messenger would come back with news of Turkish movements. At the councils with the Arabs Law­rence would say that the Turks were doing such and such and when this turned out to be right the Arabs would say, 'How could Law­rence have known this ? Allah must have told him'. It wasn't Allah, it was Salim.

'We were at Umtaiye about September, 1918. One day Lawrence told us, "Don't worry, I'll be away for a few days. I'm going tto see Salim." When Lawrence came back I said to him, "Did you see Salim?" and he said, "He's finished. He's dying. He's got typhoid." I'm sure it was typhoid he mentioned because we all got emergency typhoid shots soon afterwards. Lawrence turned away and pulled his kuffieh over his face and I heard him say, "I loved that boy". When he turned back I could see that he had been weeping. I overheard the bodyguards talking and I caught the Arabic word for death and I saw them make gestures like Lawrence holding Salim in his arms.' The secret lives of Lawrence of Arabia by Phillip Knightley & Colin Simpson,1970, Стр. 186

47. Помимо самих Найтли и Симпсона, Stephen E. Tabachnick (Salim Achmed), Malcolm Brown & Julia Cave (Selim Ahmed), Lawrence James ('To S[elim]. A[hmed].') and Michael Asher (Salim Ahmad - цитирую Yagitani Ryoko yagitani.jpn.cx/tel/tpc_en12.htm#note02b

48 yagitani.jpn.cx/tel/tpc_en12.htm#note02b An 'S.A.' Mystery

49Jeremy Wilson, Lawrence of Arabia: the authorized biography of T.E. Lawrence (1990) Стр. 94-95

No 1 was finished by midday, and was splendid; Dahoum sitting down, with his most-interested-possible expression ... he thought it was great sport--said he never knew he was so good-looking--and I think he was about right'. After discussing the other two drawings (no. 2 was unfinished, and no. 3 has since disappeared), Lawrence continued, 'I raved over [no. 1], and Dodd therefore gave [it] to Dahoum, who in some unknown way had asked him for one of them [...] Dahoum is taking it to Carchemish to show his people. I think I shall steal it later, since he says with them it will be only a nine-days wonder, and then done with. It's a most splendid thing ...' (M. Brown (ed.) The Letters of T.E. Lawrence (London: 1988), pp.50-51