Ksu Koshika

˗ˏˋ🚃´ˎ˗ ♡

Иногда так хочется сбежать. Оставить по себе недопитую чашку чая и включенную некогда любимую песню; избавиться от людей и воспоминаний, выбросить телефон, чтобы окончательно оставить ту версию себя позади. И сесть в первый утренний поезд, наблюдая как за окном проносятся некогда родные места.

✧ 🪐 ⊹ 🖇️ ♡ ꒱

#sopeau

Мир, где определенные чувства убивают. Мин Юнги запрещено влюбляться, Чон Хосоку — грустить.

⸝⸝⸝𐬹🥛༄♡ ₊˚🫐

#jihopeau

//: 🔭 Про юность, красные конверсы и звезды, что не видны в этом грязном городе.

— Хочешь, покажу тебе звезды? — отбрасывает пустой баллончик с краской в сторону и немного пугливо смотрит по сторонам, проверяя не заметили ли их хулиганство копы, — все чисто.

— Заинтриговал, — Хосок фотографирует готовый граффити, с наслаждением отмечая его красоту, и опускается на корточки поправляя свои любимые конверсы, что уже все потрепанные, но с ними он не расстанется — слишком много дорогих сердцу воспоминаний в себе носят.

— Ах, вы, опять шкодничаете! — мужчина останавливается напротив них и смотрит долго, укоризненно. Сейчас он опять вызовет полицию, те приедут и затащат в обезьянник, откуда выйти можно только с родителями. Вот только родители что Хосока, что Чимина не приедут — они отреклись от собственных детей после каминг-аута, так и не сумевши смириться с их ориентацией и желанием просто любить в противовес «правилам» общества (кто вообще придумал эти глупые правила, а главное, зачем? Настоящая жизнь все равно им не подчиняется, она поступает, так, как видит и создает каждого человека, словно статую — так же уникально и чудесно, пусть и со своими особенностями, что позже другие начнут порицать, делая из них изъяны. Хотя какие изъяны, если так и было задумано?) И плевать, что их любовь чистая и искренняя, пусть и немного наивная в силу подросткового возраста с его максимализмом, но она есть, и она безумно важна.

— Бежим! — Чимин дергает задумавшегося Хосока за рукав и резко срывается с места, оставляя по себе лишь баллончики из-под краски и граффити, что будет призрачно напоминать этому миру о их существовании — временно, ибо дожди и люди уничтожат рисунок на стене заброшки, и все, для мира они перестанут существовать навсегда.

Но последнее воспоминание будет обязательно ярким.

Они бегут со всех ног, цепляются за камешки и прочий мелкий мусор, чувствуют как горят мышцы, но бегут и смеются во весь голос, не могут сдержать счастья, что сейчас ощущается слишком пьяняще: вот она свобода. Оказывается, истинная свобода это про свежий воздух, про хосоковские красные конверсы, что напоминают о пройденном пути, когда приходилось и падать и терять, разбиваясь, и, конечно же, бежать — сначала, чтобы забыться, спрятаться от себя самого, устроить гонки со своей болью и бесконечными проблемами; потом, дабы найти спокойствие, встретиться с судьбой, твердо смотря в глаза и принять ее с честью, а после все также бежать дальше.

Вся жизнь и есть бесконечный бег.

— Не думал, что свобода это так прекрасно, — шепчет, отдышавшись. Чимин привел их в какой-то промежуток между домами, которые в этом городе тесно тулятся друг к другу серым безразличием и скрывают священное — небо.

В этом городе постоянно темно.

— Мне всегда говорили, что свобода — это иметь много денег, путешествовать по миру и покупать брендовые вещи, но, оказывается, свобода это просто жить, дышать без давления и делать то, что приносит счастье, — у Чимина горят глаза, а на пухлых губах такая прекрасна улыбка, что отражает глубину и искренность сказанного. Выкрашенные в рыжий жесткие пряди ласкает весенний, прохладный ветер, что пробирается под кожанку, но абсолютно никак не раздражает — самый прекрасный момент жизни испортить невозможно: он бывает лишь однажды и остается слишком ярким в памяти, затмевает все вокруг и проноситься сквозь недолгую жизнь, согревая душу в отвратительные вечера, когда даже существовать не хочется.

— Ты и есть мое счастье, — Хосок подходит ближе, абсолютно ничего не боясь, и крепко обнимает своего парня, наваливается на него и прижимает к грязной стене, целуя. Но не требовательно, со страстью, а нежно, будто душу передавая, будто от соприкосновения их губ зависит судьба галактик.

— Фу, как слащаво, — улыбается куда-то в чужую ключицу, так и не желая разорвать прикосновения. Открытые участки кожи горят от учащенного дыхания Хосока и, кажется, Чимин теряется в эйфории от любви.

Так и умереть не жалко — с последним едва слышным аккордом прекрасности.

Иногда, лучше закончить все когда счастлив: тогда дальше не будет никакой боли, что является неотменный частью, тогда запомнишь лишь улыбку на лице любимого человека.

— Но признай: тебе приятно это слышать, — хмыкает, переплетая их пальцы. Смотрит на такой красивый профиль Чимина и тянется ближе, покрывая поцелуями линию челюсти, опускается к шее и едва ощутимо прикасается к коже губами.

— Хосок! Щекотно, — смеется своим маняще-высоким голосом и смущенно отстраняется.

— А что на счет звезд? — Хосок смотрит на небо, что едва ли видно сквозь все эти многоэтажные стеклянные здания — слишком безжизненные. Кажется, насмотришься на них и сам таким же станешь — угрюмым, потерянным, будешь лишь скитаться по грязным маршруткам в поисках успокоения после долгого рабочего дня и потеряешь этот яркий огонек юности, все те чудесные моменты, что дарит подростковый возраст.

— Следуй за мной, вселенная, — хитро улыбается и ловко карабкается по узкой металической лестнице, что, по всей видимости, ведет куда-то в технические помещения. Хосок неотрывно следует за ним, переодически поправляя лямки рюкзака, что так и норовят сползти с плеча.

Руки все грязные от пыли и ржавчины, но они лезут все выше, желая увидеть что-то очень прекрасное, которое стоя в по колена в этой проклятой земле не увидишь. Вокруг слишком тихо и это кажется подозрительным — вдруг их кто-то заметил? Но нет — судьба (или что там сверху?) сегодня благосклонна для двух душ, что в этом мире остались одни.

На крыше необычно тихо, можно услышать собственное дыхание, бесящее до предела. Из компании лишь ветер и собственные тяжелые мысли. Город снизу выглядит обворожительно красиво, почти кукольно, а яркие вечерние огни лишь подкрепляют ощущение восторга.

— Вау, не думал, что эта дыра может выглядеть _так_ красиво, — Хосок подходит к самому краю крыши, абсолютно не боясь упасть — смерть никогда не пугала, ведь неизвестность — не худшее что может быть; худшее — знать каждый следующий шаг и не иметь возможности насладиться различными моментами, что внезапно появляются, врываясь в жизнь вихрем, и также быстро заканчиваются, оставив по себе цепочку событий, которые ведут к чему-то (обязательно) прекрасному.

— Иногда вещи оказываются совсем другими, стоит только взглянуть на них с другого ракурса, — безразлично пожимает плечами, поправляя волосы, что растрепались еще больше от ветра наверху. Чимин даже не смотрит, потому что приходит сюда каждый раз как нуждается в одиночестве, как нуждается в месте, где он сможет выплеснуть всю боль, кричать во весь голос о несправедливости и ненависти. К счастью, с появлением Хосока в его жизни такая потребность почти полностью отпала и теперь Чимин готов показать это почти священное место, создав такой прекрасный последний аккорд именно здесь — в месте, благодаря которому все и началось.

Тогда, год назад, Чимин собирался снова спрятаться от всех — мать в очередной раз устроила скандал из-за плохих оценок в табеле. С дома она бы не выгнала, все закончилось очередным глупым наказанием, но Чимин также сильно любит бросить спичку в бензин, потому на эмоциях выкрикнул, что он гей и не будет жить примерной семейной жизнью, как хочет родительница. Тогда Хосок остановил его посреди улицы и попросил сигарет, а Чимин понял, что навсегда пропал в этих бездонных глазах и такой яркой улыбке.

— Так приторно говоришь, словно в тех мотивирующих книжках, — фыркает, присаживаясь на самый край, и свешивает ноги вниз.

— Курить хочу, — внезапно говорит Чимин, садясь рядом. Он кладет голову на плече Хосока и чувствует как тот придвигается ближе, дабы его парню было удобнее.

— Сигареты еще вчера закончились, если ты забыл.

— Надо будет купить новую пачку, — «поздно», — проноситься в мыслях. Чимин уверен, что больше на землю они не ступят; так и останутся тут, у звезд, словно у стражи покоя этого грязного, отвратительного города.

Кстати о звездах:

— Так почему ты даже не посмотрел на небо, на звезды, которые так хотел увидеть? — поднимает взгляд в небо и ждет ответ. Хосок и правда не выдал малейшей заинтересованности и лишь смотрел на Чимина или куда-то на линию горизонта.

— Зачем мне звезды, если есть твои глаза? — смотрит в зрачки напротив и чувствует себя как под дозой: так ирреально и пьяняще, кажется, такой прекрасный Чимин лишь галлюцинация, что, словно сирена в бесконечном море, сводит с ума.

— А что, если звезды это горящие глаза влюбленных, которым не суждено было быть вместе, вот они и светятся ночью, дабы дать шанс полюбить другим? — выгибает бровь и смущенно отводит взгляд — все еще не привык, что его разглядывают с таким обожанием и любовью. Теория безумная, пришедшая в голову буквально секунду назад, но Чимин считает нужным озвучить — кажется, она недалека от истины.

— Тогда наши звезды будут самыми яркими.

— Их вообще не будет, ведь наша история обязательно будет иметь счастливый финал, — спешит возразить Чимин, поправляя фенечку на запястье — один из многочисленных небольших подарков Хосока, которые он с обожанием хранит и носит при любой удобной (и не очень) возможности.

— Тогда давай закончим ее сейчас, — придвигается ближе и целует, словно в последний раз.