Изображение

Человеку нужен свет. Искусство дает ему свет, веру в будущее, перспективу.

Художник, чтобы отстоять свою культурную самостоятельность, должен все время обращаться к новым образам, метафорам, символам, способам выражения. Нельзя один раз что-то написать, нарисовать, пропеть, удовлетвориться этим и сказать: ну вот и все, я заявил о себе. Всепожирающая коса времени вскоре или уничтожит высказывание или, что еще печальнее, вывернет его на сто восемьдесят градусов и превратит в собственную противоположность.

Нет ничего оригинального. Тащите отовсюду всё, что резонирует с вашим вдохновением и питает вашу фантазию. Пичкайте себя старыми фильмами, музыкой, книгами, картинами, фотографиями, стихами, мечтами, случайными беседами, архитектурой, мостами, вывесками, деревьями, облаками, водоёмами, светом и тенями. И выбирайте что утащить – только то, что говорит с вашей душой без посредников. Если вы будете делать так, ваша работа (и утащенное вами) будет аутентичным. Аутентичность – бесценна, а оригинальности просто не существует. И не утруждайтесь прятать факт «воровства» – да хоть празднуйте его, если хотите. В любом случае никогда не забывайте слова Жана-Люка Годара: «Дело не в том, откуда что вы взяли, дело в том, как вы это использовали».

Всякое произведение искусства есть дитя своего времени, часто оно и мать наших чувств.

Материал, употребляемый музыкантом или живописцем, беден по сравнению со словом. У слова есть не только музыка, нежная, как музыка альта или лютни, не только — краски, живые и роскошные, как те, что пленяют нас на полотнах Венецианцев и Испанцев; не только пластичные формы, не менее красивые и четкие, чем те, что открываются нам в мраморе или бронзе — у них есть и мысль, и страсть, и одухотворенность. Все это есть у одних слов.

Поэт должен возложить на себя вериги трудных форм (вспомним гекзаметры Гомера, терцины и сонеты Данте, старошотландские строфы поэм Байрона) или форм обычных, но доведенных в своем развитии до пределов возможного (ямбы Пушкина), должен, но только во славу своего Бога, которого он обязан иметь. Иначе он будет простым гимнастом.

Мои наблюдения привели меня к мысли, что в тех случаях, когда автор охвачен творческой эйфорией, когда он чувствует, что у него рождается глубокое, фундаментальное произведение (назависимо от жанра: пьеса, симфония, пейзаж, портрет и т.п.) – во всех случаях автор подспудно желает ограничения свободы выбора, сужения пространства, внутри которого живет авторская стихия.

Я пишу вот уже полвека, скоро мне минет шестьдесят девять, однако моя чувствительность отнюдь не уменьшается – напротив заостряется с возрастом. Пока контакт с внешним миром способен поддерживать жар моего любопытства, а рука моя остается быстрой и верной служанкой моего восприятия, мне нечего страшиться старости. У меня нет иных желаний, кроме тесного слияния с природой, я не прошу иной судьбы, кроме той, что (согласно Гете) вся моя работа и жизнь прошли в гармонии с ее законами. Рядом с ее величием, ее силой и безнравственностью человеческое существо выглядит лишь жалким атомом.

Произведение искусства — это уголок природы, увиденный через темперамент художника.

Реальность – одна составляющая искусства; дополняет его чувство. […] Очутившись перед любым местом, любым предметом, отдайтесь своему первому впечатлению. Если вы уже испытали на себе прикосновение чувства, вы донесете его искренность до других.

Я сотню раз говорил, что живопись – вернее, тот физический предмет, что называется живописью, – не более чем предлог, мостик между сознанием художника и сознанием зрителя.

Мы начинаем понимать, что принципиальная проблема пластического искусства не в том, чтобы избегать изображения объектов, но в том, чтобы быть максимально объективным.

Теперь та сила воли, которую я оттачивал со вниманием, достойным художника, будет поддерживать мои слабые ноги и изношенные легкие. Я дойду до цели.

[…] если художник намерен льстить или идеализировать, он сможет сделать это куда убедительнее с помощью картины, чем с помощью фотографии.

Спрашивать писателя о «тайнах его творчества», мне кажется, все равно, что спрашивать от козла молока. Дело козла - полюбить козу, давать молоко - это дело козы. Так и о творчестве надо спрашивать жизнь, нужно жить, а не спрашивать художника, в нее влюбленного, «каким способом мне тоже влюбиться». Какое пустое занятие спрашивать меня, как я жизнь полюбил! Ведь это чисто личное дело, и подражать этому без риска стать обезьяной невозможно. А между тем, большинство запросов, полученных мною за этот литературный сезон, сводились к вопросу: «Раскройте нам тайну своего творчества».

Есть и ещё один секрет. В книге нет никакой символики. Море — это море. Старик — это старик. Мальчик — это мальчик, а рыба — это рыба. Акулы — это акулы, не больше и не меньше. Символика, которую приписывают мне, — сплошная чепуха. Между строк можно прочесть только то, что знаешь сам. Писатель же обязан знать очень многое.