стихиатрия

Бьют клёны Поклоны: Давно мы Знакомы —

С годами Же стали И старше, И краше.

Безднами

В пропасти

Всмотрись,

Пальцами

В запястье

Вцепись,

Костьми

К костям –

Прижмись:

В объя-

Тия

Сорвись.

Паде-

Нию

Ужаснись –

В зенит

море (мягко лижет берега).

Всё – что дашь, что отберёшь –

Воспою, мой острый нож!

В омуте моих глубин

Ты уют найдёшь один.

Ни волнений, ни тревог

Не пущу на наш порог:

Голосом уставших дней,

Убаюканных ночей

Заморочу и засплю,

В колыбели схороню

Твою тайну, твой обет.

За окном пусть брезжит свет,

Ты же спи, уються! Тише ж!

Что отдашь и что отнимешь –

Отпою всё! Ты один

Моё завтра светло. Да. Наше завтра светлее, чем наше вчера и наше сегодня.

В.Ерофеев «Москва-Петушки»

Каким же оптимизмом можно тогда накачать воздушный шар своей жизни, стряхнув едкую горечь утрат, исчезновений…

Е.Ржевская «Знаки Препинания»

Решив раз и навсегда вычеркнуть тебя из своей жизни, я сделаю огромную фотографию – в половину стены. Твою фотографию.

И повешу её на самом видном месте. И день за днём буду заклеивать её. Уличными объявлениями из разряда «продам-сниму». Маленькими рекламными стикерами. Наклейками из пачек с продуктами с пометкой «сюрприз внутри». Фотокарточками друзей. Присвоенными (да, да, нагло взятыми без разрешения – украденными) фотокарточками незнакомцев. Политическими агитационными бумажками. Товарными чеками. Выписками по карте… Всяким мелким мусором, ежедневно скапливающимся в карманах, – заклеивала бы твой портрет настенный.

Пожалуй, я бы даже из этого сделала какой-то ритуал. Например, выключала электрический свет, зажигала свечи. В одной руке непременно держала бы бутылку с алкоголем (шаманы ведь тоже употребляют свои особые отвары да настои – совсем не такие уж безобидные, как может представляться). 

Музыка звучала бы… уж и не знаю – какая. Наверное, что-то из твоих записей. Или треки, прослушивание которых неизменно напоминало бы мне о тебе: песня, звучавшая по кругу всю летнюю ночь, когда было совершенно не до сна; или песня, которой я начинала и наполняла каждый свой день в те месяцы, когда верила в твоё возвращение; или песня, в которой кричала боль оставленной женщины; а, возможно, песня со словами, отражавшими твоё (мне так казалось) состояние – «может быть, хватит уже сожалеть обо мне?». Каждый день я бы ставила новый трек. И хватило бы их на год – или два – или больше (меньше?).

Отхлёбывая прямо из зияющего дула бутылки большими глотками (жадными – будто последними, будто сейчас отберут!), я бы – возможно – нечаянно размазывала свой дневной макияж по лицу такими неожиданными слезами. Розовые тени (или – чёрные, или – зелёные, или – голубые, серебряные, коричневые, чёрт знает какие) вперемешку с угольной чернотой туши оставляли бы дорожки на щеках. И – возможно – щипали бы кожу. И – возможно – я бы ладонной ли, тыльной ли поверхностью кисти пыталась стереть эти ручейки. И – конечно же – усугубляла бы только ситуацию. Да и что? Я бы тогда с ещё большим удовольствием разглядывала себя в зеркало – такую жалкую, обиженную, заплаканную и снова жалкую. Злую. Злую и страдающую от того, что ушёл ты не от того, что полюбил другую, а от того – что просто разлюбил меня; или – просто не любил меня… Я бы изучала движения шейных мышц под кожей во время очередного медленного жгучего глотка – и старалась не жмуриться.

В зависимости от крепости и количества выпитого я бы с разной степенью твёрдости в ногах и уверенности в руках подходила бы к тебе. Ой, то есть к той твоей фотографии на моей стене. И – да! – в завершение ритуала заклеивала бы облюбованный (и предварительно зацелованный) участок твоего изображения…

День за днём… день за днём ты всё меньше места занимал бы в моей комнате. И – верую! – в моей жизни. Таяли бы под будничными серыми листками бумаги твои щёки, брови, грудь, шея. Руки. Лоб, уши, скулы, нос. Подбородок. Долго бы я решалась закрыть твой рот – губы твои похоронить под каким-нибудь «Уроки гитары» или «Аборт – убийство».

С каждым днём сгорали бы свечи и приходилось заменять их новыми.

Спиртное становилось бы всё более ненужным атрибутом.

Музыка уже не проникала бы в самые глубины подсознания.

Нечего было бы размазывать по лицу. И не от того, что я перестала пользоваться косметикой. Нет. Лишь потому, что плакать мне уже нечем было бы – да и незачем.

Потому и перед зеркалом я бы больше не задерживалась так надолго, высматривая в себе поводы для жалости к себе же самой.

А движения рук стали бы механически чёткими.

И тогда, думаю, мне было бы уже не так тяжёло избавиться от твоих глаз. Голубых – почти что синих. Синих – чистых и ясных. Глаз, которые ты так редко поднимал. Так редко смотрел мне в глаза ты. Когда целовал – закрывал. Когда говорил – отводил. Прятал, прятал. И, может быть, от это ещё сложнее мне было бы избавиться от этого твоего прямого взгляда со стены, о котором ты и не подозреваешь, так как более тысячи дней не был в моём доме. Но подготовленная прошедшими днями, подготовленная заученным ритуалом – я бы и это смогла.

Вероятно, я бы даже не замечу тот день, когда бы ты окончательно растворился в рутине будних и выходных дней. Погребённый под бесчисленным количеством бумаг (да-да: все те стикеры и рекламки, которые с упорством раздают у метро; чеки от покупки продуктов, книг, пополнения мобильных счетов, просмотров остатка на банковском счёте; бесплатные открытки, свободно лежащие в модных магазинах и ресторанах; схемы метрополитена; билеты на поезд, трамвай, троллейбус или автобус; и прочий-прочий-прочий мусор) – ты оказался бы погребён под бесчисленным количеством событий, поездок и знакомств разной степени значимости. Просто ты из такого большого и важного для меня – стал бы маленьким и незначительным. Незаметным.

И – возможно – я уже никогда не вспомнила бы о тебе. О тебе, которого я так желала любить – и любила. Желала возненавидеть – и не возненавидела. Которого я видела извечно красивым – и пыталась себя убедить, что ничего это не значит.

Решись я раз и навсегда вычеркнуть тебя из своей жизни – я бы вычеркнула тебя. Раз и навсегда.

Нет, не надо старых сказок…

Лучше спой ещё о снах,

Промерцавших в быстрой фазе:

Грёз войска — в моих висках,

Пока сплю (вагон безлюдный),

Голову склонив к плечу

Твоему, мой друг беспутный

И заклятый (не шучу!).

Спой и о шарах воздушных,

Что над городом кружат

Нас, давно уже живущих

Только в песнях да стихах.

О дающей — крышу, пищу —

Спой! Я помню: знаешь ты,

Что добычей станет хищник.

Как ни три мои следы,

Всё равно твоя я — рядом! —

Непокорная слуга.

Вдохновением, наградой —

Муза гению дана.

- дух захватывает!

- а душа замирает…

Обещанием паденья

Сколько раз нарёк женой?

Приключеньем? Преступленьем?

А могильною плитой?

Губы помнишь? А объятья –

Рук надёжную петлю?

До колен подол у платья

Снится? Близишься к нулю –

Сладко корчась – половинясь –

Замирая – и кляня

Свет мой и мою безвинность?

Значит: выиграла – я…

36,3 - это не температура

Худа я – была, и была: круглолица.

Но что моё тело – могила? Светлица?

Кто в храме? О чём он читает молитву?

Кто ждёт, что смирюсь я – а, может, привыкну?

Зачем день за ночью, из месяца в годы –

Не ведая путь и не зная свободы –

Сама я с собою вожу хороводы

В мерцании звёзд пыльного небосвода?

Без дела, без цели и без дна – душа:

Зачем в моё тело ты за-

клю-

че-

на?

Августейше откипает лето:

Миг, другой — и дождь засентябрит,

В пляске неприветливого ветра

Листопад укутает гранит.

Всхлипы птиц — печальны и протяжны —

Разобьют, распорют горизонт.

Мы не сможем быть себя отважней,

Оборвав сезонов хоровод.

Завтра станет день ещё короче,

Ночь — кромешней, злее, холодней.

Если ты сказать мне что-то хочешь,

Я прошу, до осени успей.

           если однажды 

           вдруг 

           меня не окажется вовсе

           в заповедной заветной тарелке 

           твоего праведного сновидения 

           знай –

           неуловимые мстители

                      настигли меня.

                                          Егор Летов

Обезличен, безымянен —

Потерялся: не сыскать,

Как за пазухою камень.

Раз-два-три-четыре-пять:

Год за годом — в вечность, к чёрту! —

Следопыт не видит снов.

Безустало, безотчётно

Рыщет и на всё готов.

В заповедном мире грёзном

Нет для новой встречи мест. 

Но ищейка — рано ль, поздно —

Шарит-роет: где ты, бес?!

Где ты, мальчик? Где же, глупый?

Не напасть на милый свет.

Просыпается наутро