Пряный Ветер

Я очень поздний ребёнок. Поэтому меня всегда сильно от чего-то берегли. Родители даже в садик не хотели отдавать. Им было спокойнее оставлять своё чадо дома под присмотром древней маминой тётки, которую и я, и сестра называли просто бабушкой.

Бабушка родилась ещё при царской власти. В год моего рождения ей перевалило за восемьдесят. Она была маленькой, худой и очень бойкой для своих лет. Бегала в гастроном за конфетами, по дороге задерживалась у каждой лавочки, чтобы обсудить последние новости со всеми соседскими старушками. Ругала их, что сиднем сидят, хватала меня за руку и неслась дальше за вожделенными «ромашками», «красными маками» и «гуливерами». Она постоянно была при деле: вручную пряла клок козьей шерсти, потом вязала варежки и носки, шила, что-то стряпала и мастерила, но слух уже начал её подводить. Тут хочешь-не хочешь приходилось кричать, когда проголодаешься. И я почти не помню, чтобы она просила меня помолчать и не мешать. Наверное именно поэтому у меня до сих пор очень громкий голос.

А ещё моя бабушка была колдунья. Самая настоящая. Она привозила из леса яркие мухоморы, выращивала дома какие-то кусты и потом из всего этого делала спиртовые настойки, которые втирала в ноги — чтобы быстро бегать.

У неё под подушкой хранились две баночки из-под детского питания. Одна с нюхательной солью, вторая — с нюхательным табаком. И рядом с ними обязательно кулёчек конфет. Она очень любила сладкое и по ночам, когда все засыпали, шуршала фантиками под одеялом.

Бабушка была ярой поклонницей бразильских сериалов. Погружённая в перипетии судеб Марий, Сесилий и Хуанов, она не особо следила за моими очень важными делами. И это создавало иллюзию свободы.

В перерывах между сериалами и походами за конфетами мы гуляли во дворе или по территории детских садиков. В нашем квартале их было целых три: один рабочий и два заброшенных. Днём двор обычно пустовал, а в садике иногда появлялось много других детей. Подходить к ним почему-то было нельзя, поэтому казалось, что они какие-то заколдованные. Честно говоря, мне было не интересно, какие игры у них там. У меня были свои. Например, забраться куда-нибудь высоко и петь. Ну, чтобы птицам было летать веселее. А ещё свить себе на дереве гнездо или строить песчаные замки для бездомных черепах.

Несмотря на кажущееся одиночество, воображаемых друзей у меня никогда не было. Мне больше нравилось придумывать сказки и как бы их проживать. Обязательно по ролям — так гораздо интереснее. Можно побыть сразу целой кучей людей, зверей, птиц или волшебных существ. Перевоплощаться помогали папины шляпы и ворох маминых платков. Истории были самые разные: длинные рифмованные оды о спортивных подвигах прекрасных дев, мифы выдуманных народов, полевые заметки охотника за полулошадьми-полукошками и прочий героический эпос. Всё это устное творчество, конечно, кануло в Лету. Диктофона в доме не было, а писать в 4 года у меня получалось только печатными буквами и слишком медленно. Да и зачем тратить время на это скучное занятие. Ведь на лиану только что села синяя птица, а толстый гном прячет за платяной шкаф мешок драгоценных камней.

— Ооо! Ребята, просыпайтесь! Сейчас будет игра!

Сонное лежбище кочевых тюленей начинает шевелиться и ворчать. Мы летим по трассе в сторону очередной горнолыжки на забитой под завязку людьми и вещами машине.

— Чего опять?

— Будем считать свёртки на Камышлов! — радостно сообщает С.

— Почему именно туда?

— Ты чтооооо?! Это же лучшее место на земле! Поймите, на небе только и разговоров, что о Камышлове. Не был там — жизни не видал.

Мы смеёмся и считаем указатели. Раз, два, три...

— Вы ещё не передумали на гору ехать?

Четыре, пять...

— Точно-точно не передумали? Ну, хоть кто-нибудь?

— Ты сам-то в Камышлове был?

— Конеееешна! Неоднократно!

Шесть, семь...

— Ну, ребят, последний шанс впереди.

Восемь.

— Э-эх, понастроили развязок. Раньше то указателей с десяток было. А теперь всё — просрали свой единственный и неповторимый шанс.

— Фига себе единственный! Их аж восемь набралось.

— Не будь так категоричен, никогда не поздно развернуться. И ещё есть такая чудесная штука, как обратная дорога.

— Ребята! Я нашёл крафт! — радостно кричит С., и мы большой шумной толпой оккупируем полку с пивом.

— А может глинтвейн сварим? — предлагает А. — и часть большой шумной толпы (я в том числе) радостно бежит выбирать вино.

Справедливости ради следует заметить, что мы здесь не единственные возмутители спокойствия. Подпевая песенке со смартфона, мимо протанцовывает несколько школьниц.

Как раз в тот момент, когда выбор пал на саперави по акции, к нам присоединился В. и заговорщически сообщил:

— С. нам девушек нашёл!

— В гипермаркете? — не верю я. — На минуту оставить вас нельзя!

Оказалось, что две трепетные дамы возжелали скоротать вечер за бутылочкой красного полусладкого. Но, то ли оставили дома паспорта, то ли возраст действительно не позволил. Продавать алкоголь им отказались. Обнаружив пару бородатых мужиков с тележкой крафтового пива, дамы взмолились пробить им вино. Строили глазки и махали перед носом денежными знаками.

С. вошёл в положение ибо принадлежал к секте свидетелей Бахуса — считал распитие спиртных напитков священным делом. Но, поскольку бегать покупать вино для незнакомых девиц полагал ниже своего достоинства, предложил дамам: держитесь тележки и будет вам счастье. Девушки возрадовались и помощь приняли. Но они не рассчитывали, что помимо С. и В. существует ещё целая толпа таких замечательных нас и что шоппинг только начался.

Пока мы битый час носились по гипермаркету, заполняя тележку едой и выпивкой, трепетные дамы шли за нами на почтительном расстоянии, прижимая к сердцу драгоценную бутыль.

— Может кто-нибудь сходит и пробьёт им уже вино? — шепчет Н. Она жалеет наших спутниц из чисто женской солидарности.

— Зачем? — спрашиваю я. — Мне нравится эта ситуация. Когда ещё за мной целых две девушки бегать будут?

— Не за тобой, — уточняет В. — а за С. Это он им наобещал.

— Технически они следуют за тележкой. А уж кто её катит — не принципиально.

— Эх, надо было нам не сразу выходить, — замечает Н. — Мы бы тоже вас немного попреследовали, а потом сказали, что вы и нам пообещали пробить вино.

Потом наша большая шумная толпа ещё несколько раз бегала менять пиво, танцевала под White Christmas в колбасном отделе, забывала и вспоминала про сок, разыскивала приправы для глинтвейна, долго и трепетно выбирала сыры... Дамы, надо отдать им должное, продолжали молчаливое преследование и дождались-таки своё вино.

Уезжая, мы заметили, как поющие школьницы танцуют на парковке подобие сиртаки.

31 декабря. Наш кочевой табор несётся по очередной трассе. На этот раз в сторону дома.

По радио ведущий рассказывает об истоках традиции украшать ёлки. Дескать раньше был такой языческий обряд. В самое тёмное время года люди возвращали деревьям их плоды в благодарность за хороший урожай— развешивали яблоки и круглые пироги. Этот обряд пережил язычество и стал частью празднования рождества. И всё бы хорошо, но как-то раз год оказался неурожайным на яблоки. И один, немецкий кажется, умелец придумал выдувать стеклянные шарики и вешать их на ветки вместо настоящих плодов.

— Вот, значит, как, — задумчиво протягивает Д. с заднего сидения. — Из-за яблока нас выгнали из рая, но зато ёлки на Новый год красивые стоят.

— Это теперь яблони нам долг отдают, — улыбается В. — извиняются. Раз не увидим уже райских садов, так хоть раз в году появляется некое их подобие.

От одной моей хорошей знакомой большой кусок отхватил. Теперь лежит она в своей берлоге и зализывает раны. Воет на луну. Пьёт горячечный имбирный чай. Слушает, как на морозе скрипят и стонут автобусы, словно стая заблудившихся китов.

Тьма. Тьма вокруг.

Звёзды прячутся в рыжем свете фонарей. И люди развешивают на стенах домов и в ветвях деревьев другие, самодельные. Гонят прочь бесконечные зимние ночи. Выцарапывают каждую минуту солнечного света.

Тьма вокруг.

В детстве меня очень сильно пугала одна книга. Не из-за своего содержания, конечно, а потому что там жило привидение.

В нашей квартире шёл ремонт, и самую большую комнату заставили кухонными шкафчиками. Мне пришло в голову, что будет очень здорово скрываться в этом мебельном лабиринте от каких-нибудь чудовищ. Но, как на зло, ни одного подходящего монстра под рукой не оказалось. Пришлось их выдумывать.

Самая большая комната была по совместительству столовой, гостиной и библиотекой. Все стены по периметру были увешаны чехословацкими книжными полками. На нижней, ближайшей к двери в коридор, стояла белая книга с голубыми овалами на корешке. Мне показалось, что это самое идеальное вместилище для беспокойного духа. Какого-нибудь особенно жуткого, обязательно невинно убиенного и мстительного.

Я молодая журналистка, хрупкая и светловолосая. Приехала в Лондон на три дня, чтобы написать статью для архитектурного журнала. Меня сопровождает коллега (фотограф и по совместительству мой давний приятель). У него есть международные водительские права. Мы арендуем машину и едем в пригород.

В одном из старинных замков в моего спутника вселяется какая-то чернильная жижа. Я страшно перепугалась и убежала.

Водить машину я не умею и бегу в город пешком.

Раннее утро. Плыву как во сне через заполненный людьми холл в поисках бизнес-зала. Между рейсами у меня есть примерно три часа.

Слышу в толпе своё имя, но не реагирую. Мало ли других людей зовут точно так же. Но тут на меня наскакивают целых два коллеги. Совершенно случайно встретить знакомых в огромном аэропорту чужого города — что-то из области волшебства. Нельзя использовать магию вне Хогвартса. Кажется, меня застали врасплох. Коллеги, бодрые и шумные, возвращаются домой из командировки, машут перед моим носом папками с документами и улыбаются. Я еду в отпуск. Отвечаю что-то невпопад, хлопаю глазами, пытаясь стряхнуть остатки сна, приглашаю их в зал повышенного комфорта выпить чашку кофе, но они отказываются — уже объявили посадку. Потом этот сдвоенный вихрь уносится прочь так же быстро, как налетел.

С третьей попытки у меня получается найти бизнес-зал. Уютно устраиваюсь в огромном мягком кресле, обложившись своими пожитками, и слышу громкий рёв кофе-машины. Всё бросаю и иду на этот зов, как зачарованный ребёнок за гамельнским крысоловом.

Перед ревущей хромированной громадой стоит седовласый господин интеллигентной наружности. Укрощает технику методом тыка.

Тык — машина выплёвывает маленькую порцию и затихает. Тык-тык — всё повторяется. Тык — в белую чашку отправляются остатки кофе.

— Какой скупой аппарат, — не выдерживаю я.

— Очень медленно работает, — жалуется интеллигент. — Нажимаю на кнопку, ничего не происходит, ну, я ещё раз жму, а это она оказывается просто долго думала, стоит ли начинать готовить мой кофе. Странно. Вроде швейцарский агрегат, а работает как отечественный. Видимо постоял на нашей земле и впитал в себя загадочную русскую душу.

— А может швейцарцы просто более флегматичные люди? Даже на кнопку лифта несколько раз не нажимают, чтоб быстрее приехал, мышкой по коврику не возякают, чтобы страница загрузилась и всё в таком духе, — улыбаюсь я.

— Не исключено. Менталитет другой. Привыкли, что всё начинает работать с первого раза, вот и не беспокоятся, — заключает он и удаляется с отвоёванным кофе.

Строптивый автомат понимает меня с первого раза. Через пару минут я уже восседаю в гнезде из своих пожитков с чашкой концентрированной бодрости в руках.

Северный город дышит предчувствием нового года. Я попадаю на улицы, когда ещё или уже темно. Люди пытаются разбавить этот кромешный мрак огоньками гирлянд. И у них почти получается.

У нашей фирмы корпоратив в небольшом лаунж-баре недалеко от центра города. Подруга вызвалась меня подвезти — недавно получила права и взяла в кредит машину. Опыта у неё маловато и нас мотыляет по всей трассе, периодически стаскивая на встречку. Дорога как на зло превращается в аналог американских горок: сплошные эстакады и мосты. Я боюсь, что ещё чуть-чуть и мы соскользнём в пропасть. Подруга весело болтает и почти не следит за дорогой. Мне несколько раз приходилось хвататься за руль, чтобы избежать катастрофы.

Тем не менее нам каким-то чудом удаётся благополучно добраться до пункта назначения.

Корпоратив в самом разгаре. Все смеются, танцуют и пьют вино из переливчатых хрустальных кубков. Я курю, стоя на пустой веранде, и наблюдаю за коллегами сквозь витражное окно. Мой приятель из редакции узнаёт меня, машет, жестами зовёт присоединиться к празднованию. Потом я вижу, как он удаляется в сторону барной стойки, приобнимая сразу двух девиц. Редкостная идиллия.

И что я здесь делаю?

Мне совсем не хочется заходить. Разворачиваюсь и быстрым шагом ухожу прочь.

Меня радостно поглощает зимняя тьма. А потом вдруг выплёвывает к школьному крыльцу. Я поднимаюсь, открываю дверь и заглядываю внутрь.

— Вот ты где! — радостно восклицает мой приятель из редакции. — Где тебя носит? Я уже убился искать!

Хватает меня за рукав куртки и тащит в свет и тепло. Я не сопротивляюсь, потому что понимаю — бесполезно. Лучше потом сбегу под шумок.

Я в составе туристической группы поднимаюсь в горы. Похоже сейчас ранняя весна. И мы где-то на юге, потому что уже довольно тепло, а ещё у подножия плещется море.

В одной из пещер мы находим заброшенную пусковую площадку с ракетой, причём не военной. Это ракетоноситель с космическим шаттлом. Мы пролазим внутрь корабля, там очень тесно, в каждом отсеке может находиться только один человек. Исследовав этот тайный космодром, выходим на поверхность другим путём, не тем, через который сюда попали.

Мне около шестидесяти лет. Я приехал в Петербург вместе с взрослой дочерью. Через несколько дней здесь будет какой-то парад, и я очень хочу его посмотреть. Вместо того, чтобы остановиться в гостинице, мы живём на съёмных квартирах. Каждый день переезжаем в новую. Мне кажется, что это неплохой способ узнать город с разных сторон. Я подгадал так, что в день парада наши окна будут выходить на улицу, по которой пройдут праздничные колонны. Но это будет через несколько дней. А сейчас нас ждёт комната в коммуналке. Вечером на общей кухне мы угощаем соседей солёной красной рыбой. Потом пьём чай и делимся историями из жизни.

На следующий день мы бродим по району бывшей промзоны. Это похоже на кадры из старого выцветшего фильма про серебряный век. Всё блёклое и как будто запылённое: намёк на зелёный в штукатурке, опавшие листья побурели, утратили яркость красок и люди вокруг в тёмных глухих пальто. Скамеек на улицах нет. И человеческие фигуры неподвижно сидят прямо на поребриках и на глянцевых мраморных ступенях особняков будто картонные декорации.

Выхожу на маленькую круглую площадь с часами и колокольчиками. Навстречу мне идёт старичок в драповом пальто и шерстяной кепке. Реклама по городскому радио замолкает, и начинает играть вальс. Старичок замирает, смотрит вверх, на колонку под фонарём, протягивает восхищённо «о-оо!». Стоит, улыбается каким-то своим воспоминаниям, а потом вдруг подхватывает невидимую партнёршу и начинает кружиться в танце, поднимая в воздух маленькие снежные вихри.

Проходя мимо, улыбаюсь и салютую ему вафельным рожком.

Наверно это причудливая игра света, но за одинокой фигурой скользит сразу две тени.

Лето. Средняя полоса России. Мы — работники местного телеканала. Нас трое: Валера (крупный бородатый оператор), Анька (тощая рыжая звуковик) и я (репортёр). Мы очень долго едем в другой город на серо-голубом минивене. Нужно снять там какой-то сюжет. На полпути останавливаемся в селе погостить у знакомых. У них светлый просторный деревянный дом и уютный сад с пихтами и рябинами.

Я спускаюсь по улочке к ручью. Местность холмистая [похоже на сопки, как в Приуралье]. Я хочу поснимать на зеркалку, как дети с сачками охотятся на чёрных сомиков и серебристых щурят. Рыбья мелочь выпрыгивает из воды, преодолевая небольшие пороги, и ребятня ловит их на лету, как бабочек.

Вечером вся съёмочная группа идёт в местный клуб, будет выступать рок-группа. Барабанщик в ней — лохматый пират, самый настоящий. Он жалуется, что вместо рома им принесли из столовки компот, да и тот разбавили, сухопутные крысы!

Разговорившись с участниками группы, выясняю, что они следуют заветам из книжек Крапивина. Устроили в своём селе клубы фехтования и кораблестроения. А барабанщик вот вообще учит детей играть на всех инструментах подряд и художественно свистеть.

Со стены дома мне улыбается Юрий Гагарин. Под его портретом маячит призыв: «Хочешь знать, что здесь будет? Загляни за угол».

Как такому отказать!

Я поворачиваю и натыкаюсь на своего старого знакомого — картонного космонавта. «Да это же то самое кафе, мимо которого я постоянно проезжаю!» — проносится в голове. Вот он, шанс попробовать «космический кофе».

Помещение совсем крошечное. У окна пара столиков и несколько ярко-жёлтых стульев, как раз под цвет моего шарфа. Здесь заправляют аж два баристы — бородатый худой мужчина и тоненькая совсем юная девушка в фартуке с изображением далёких туманностей. Посетителей почти нет, лишь за барной стойкой восседает рыжеватый улыбчивый парень, судя по всему завсегдатай.

Пока космическая дева принимает мой заказ, её напарник отправляется готовить капучино.

— Вы студент? — уточняет обладательница звёздных пейзажей.

Это район университетов. Учащимся положена скидка, так что вопрос вполне ожидаем.

— Ой, нет, — виновато улыбаюсь.

Я выгляжу гораздо моложе своего реального возраста, чем часто ввожу в заблуждение кассиров, барменов и работников аптек. Даже интересно, сколько лет должно пройти после совершеннолетия, чтобы все эти люди перестали требовать мой паспорт. Уж почти 12 минуло, а они всё никак не уймутся.

— У меня возникла ассоциация, — флегматично сообщает бородач за кофе-машиной. — Я не волшебник, я только учусь. Я уже не учусь — я волшебник. Я ещё не учусь, но вокруг столько волшебства.

— Хорошая ассоциация, — одобряю. — Но для того, чтобы всю жизнь чему-то учиться, не обязательно ходить в университет.

— Да, школа жизни, — улыбается бариста.

Девушка отбирает у него питчер и картонный стаканчик. Её коллега встаёт напротив меня и внимательно заглядывает в глаза. У него они, кстати, ярко-голубые.

— А свитер у вас тоже жёлтый? — кивает на мой шарф и стулья у окна.

— Нет, — смеюсь, расстёгивая куртку. Взору присутствующих является бордовая футболка с надписью «Wizard on training».

— Ничего себе совпадение! — поражается бариста. — Я в них вообще-то не верю, но это!

— Ты просто хорошо читаешь людей, —замечает посетитель за стойкой.

— Да, пожалуй... Практикующий волшебник, значит? И над чем вы обычно колдуете?

— Над жизнью, — с улыбкой развожу руками.

— Ой, а можете мне наколдовать? — спрашивает тоненькая девушка-туманность.

— Ремня тебе надо, а не колдовство, — цедит сквозь зубы бариста, протирая стойку. — Всем это советую.

— Ремень — отличная мотивация! — вставляет рыжий парень. — Много чего за жизнь свою получал, но ремень — вещь!

— От него получал? — киваю в сторону бородача, медленно отступая к двери.

— Вот от него как раз нет. К сожалению. Как бы двусмысленно это не звучало.

— И в этом твоя главная проблема. Но ты, если что, знаешь куда обратиться.

Я спешно покидаю эту тёплую компанию БДСМщиков, пока голубоглазый бариста не решил, что и мне не помешает хорошая порка.