Sprat

В твоих глазах застыло лето,

Плескалась майская трава,

И сколько солнечного света

В них прячут тайны колдовства.

Они как вешняя дубрава,

Как чистый, редкий изумруд,

Своей пленительной управой

Меня в глубокий омут ведут.

В них растворяются печали,

И оживает вновь душа,

Словно морские тихо дали

Ласковая сирень

Вечер тихий наступает,

В небе звездочка горит.

Фиолетовая сирень

За окошком тихо спит.

Опустила ветки-кисти,

Дышит ласковым теплом.

Самый нежный, сладкий запах

Заполняет весь наш дом.

Баю-бай, ложись в кроватку,

Спи, моя малышка, засыпай.

Фиолетовый цветочек

В сновиденья выбирай.

В этих гроздьях шелковистых

Спрятан сказочный секрет.

Принесет тебе сиренька

Самый добрый, мягкий свет.

Месяц лодочкой плывет,

Тень ложится на порог.

Спи спокойно, сладко-сладко,

Они кричали б, если бы могли,

Когда их заживо с корнями вырывали.

И волокли лицом в сырой пыли,

И каблуками тяжелыми топтали.

Палач смеялся, пальцами беря

Живое мясо белых лепестков.

Он рвал их вены, похотью горя,

Без сожаленья, жалости и слов.

"Не любит, тварь!" — и наземь летит сок,

Зеленый сок, похожий на нарыв.

Раздавлен желтый, маленький зрачок,

И стебель переломлен, как нарыв.

Их трупы брошены у пыльной мостовой,

Где каждый шаг — как новый ножевой.

Гниет в грязи изжеванный букет,

В глуши полей, где ветер травы клонит,

Где горизонт целует тишину,

Земля в объятьях сонных нежно тонет,

Встречая предвечернюю луну.

Там, посреди бескрайнего простора,

Где нет дорог и затерялся след,

Стоит надгробие без лишнего укора,

Храня в себе осколки прошлых лет.

На сером камне, сдавленном веками,

Где ковыли качаются зыбко,

Простыми, чуть неровными чертами

Высечено: "Баба Золотая Рыбка".

Я стою здесь, охваченный тоскою,

Смотрю на буквы старые в тиши,

Но образ твой утерян за рекою,

В глухих глубинах памяти души.

Я не помню ни лица твоего, ни взгляда,

Глаз добрых смыли долгие года.

Лишь это имя — горькая награда,

Что в камне застывала навсегда.

Она жила смиренно, безмятежно,

Чужие исполняла все мечты.

Просили все — безудержно, небрежно,

А ей хотелось только простоты.

И вот теперь — ни синевы морской,

Ни блеска чешуи, ни вечных бурь.

Обрел её напев душевный свой покой,

И над землёй раскинулась лазурь.

Угасла сказка в золотом зерне,

Колосья тихо шепчут о былом.

Она лежит в глубоком, чистом сне,

Укрытая полей сухим крылом.

Лежи спокойно в этой тишине,

Отдав свой дар и выплакав года.

Твой тихий свет остался в глубине,

Темно. Будильник. Снова подвенечный

Своей работе, я встаю с трудом.

И снова этот день, как прошлый, вечный,

И снова покидаю сонный дом.

И снова ноги волочу к трамваю,

И снова мёрзну на ветру сыром.

Я снова пассажиров созерцаю,

Зажатый снова чьим-то локтем, лбом.

И снова проходная. Двери, штампы.

И снова коридор уводит вглубь.

И снова светят офисные лампы,

И снова от усталости свело мне губ.

И снова почта. Десять сообщений.

И снова нужно срочно отвечать.

Я снова жду конца этих мучений,

И снова пальцы бьют в печать.

И снова вечер выполз из тумана.

И снова путь обратно, как в бреду.

Я снова, как разбитый из нагана,

До запертых дверей своих дойду.

Одежда на пол. В комнатах прохлада.

И снова шаг к подушке, как на эшафот.

Мне снова ничего уже не надо,

Кровать бессильное тело заберёт.

И в этой вязкой, тёмной тишине,

Чувствуя под собой ничего, кроме крова,

И звучит секундомер в моей стене:

Раз — копается могила,

Два — луна лицо умыла,

Три — завыли псы впотьмах,

Четыре — тлен на волосах.

Пять — из гроба доской скрежет,

Шесть — туман дорогу режет,

Семь — червей зажата горсть,

Восемь — ты здесь мертвый гость.

Девять — гниль ползет по коже,

Десять — черт стоит у ложа,

Одиннадцать — свеча коптит,

Двенадцать — ворон прилетит.

Тринадцать — замер дикий крик,

Четырнадцать — завял язык,

Пятнадцать — кровь зальет ковер,

Шестнадцать — разгорится костер.

Семнадцать — иглы под ногтями,

Восемнадцать — шепот между нами,

Девятнадцать — гаснет твой рассвет,

Двадцать — человека больше нет.

Из земли торчит рука...

В ладонях стынет монотонный прах —

Остаток дел, растраченных впустую.

Все то, что я выстраивал в годах,

Теперь сменило серость круговую.

Сгорели планы, графики, мечты,

Обуглились карьерные надежды,

И среди этой мертвой пустоты

Уже не будет так, как было прежде.

Мы возводили замки из стекла,

Считали шаг, ковали достиженья.

Но злая стужа на порог пришла,

Принеся крах, разруху и сомненья.

Остался пепел. Горький, неживой,

Он оседает на остывших мыслях.

Весь этот путь, тяжелый и большой,

В один момент лишился цели, смысла.

Я помню каждый безуспешный шаг,

И каждый труд, что стал теперь потерей.

Среди руин, где воцарился мрак,

Я в справедливость больше слепо верю.

Часы стучат в звенящей тишине,

Напоминая о невозвратимом.

Всё то, что долго так росло во мне,

Растаяло, ушло упрямым дымом.

В печурке дела больше нет тепла,

Лишь серый холмик от былых пожарищ.

Судьба безжалостно мосты сожгла,

И в темноте её не переспоришь.

Я пепел этот бережно храню,

Хотя он только руки обжигает.

Подвластный безобманному календарю,

Мой старый мир безмолвно догорает.

Подует ветер — и развеет прах,

Стирая след того, к чему стремился.

Останется лишь горечь на губах

И вечный сокрушающий вопрос: "Зачем трудился?".

Но тишина не принесёт ответ,

Лишь за окном кружится белый снег.

От прошлого остался серый след,

Родись под грохот барабанов,

Под звон кандал и крик вождей,

Среди поломанных диванов

И недолеченных людей.

Тебя сокрушит эта зона,

Едва ты сделаешь глоток,

Здесь вместо права и закона —

Конвой, решётка и замок.

Роди солдат для новой бойни,

Рожай покорно, как велят!

Чтоб барин в кресле спал спокойней,

Отправь детей в змеиный сад.

Не думай, не проси пощады,

Забудь материнский свой испуг,

Твои сыны — лишь для парада,

Для цинковых холодных вьюг.

Служи и на войну с разбегу,

Иди под пули, как слепой!

По грязному, чужому снегу

Ведут твою бригаду в бой.

За телевизор, за медали,

За яхты тех, кто шлёт приказ,

Пока в глухой, голодной дали

Деревня пьёт в последний раз.

Молчи, когда тебя шмонают,

Молчи, когда крадут рубли,

Здесь тех, кто шепчет, убивают,

И зарывают край земли.

Сверни язык, запрячь обиду,

Встань на колени перед тьмой,

Включай покорность для виду,

И уходи в запой немой.

Не смей перечить сытой харе,

Что судит твой убогий быт!

Ты в этом вечном комиссаре

Увидишь тех, кем ты забыт.

Забудь про бунт, забудь про волю,

Смирись, работай за гроши,

Прими свою сухую долю

В глухой, заброшенной глуши.

Ты ничто! Пустое место!

Расходный винтик у станка!

Здесь из податливого теста

Куют раба и дурака!

Твоя судьба — сгореть в горниле,

Ни имени, ни скорбных дат,

Лишь в безымянной, злой могиле

Сгнить посреди чужих солдат.

Здесь ложь струится по каналам,

Внушая гордость за позор,

Пока разрушенным вокзалом

Руководит заплывший вор.

Страна без завтра, день без света,

Где каждый шаг ведёт на дно,

И на вопросы нет ответа,

Стеклянный полдень плавится в зените,

Июньский зной сжигает города.

В моих глазах тепла вы не ищите —

В них запеклась остывшая вода.

Земля горит, удушлива, нагрета,

Живое всё стремится к берегам,

Но посреди ликующего лета

Я присягнул арктическим снегам.

Даже в самый жаркий день

Мои руки будут ледяными.

Набежит на сердце тень,

Голоса растают дымом.

В груди мертва звенящая струна,

Оставь мольбы и тщетные надежды.

Любви во мне не ищи — она

Не станет тем, чем искрилась прежде.

Осколки чувств заносит белой вьюгой,

Мой тихий склеп надёжен и глубок.

Мы навсегда оторваны друг от друга,

И каждый вдох мучительно далёк.

Даже в самый жаркий день

Глаза мои останутся стеклянными.

Я ухожу в полуночную сень,

Смирившись с неизбежными обманами.

Вокруг кипит чужая, злая блудница,

А я застыл в янтарной тишине.

И то, что здесь со мною не случится,

Внутри амбушюр — безопасный, но призрачный дом.

Весь мир за пределами звука покрылся ледником.

Проводами обвиты запястья, как ветви тоски,

И давит пластмасса на серые от дум виски.

Динамик хрипит, пропуская сквозь фильтры беду,

Я в этих басах замерзаю, но дальше иду.

Вокруг суета, светофоры, чужие дома,

Но в правое ухо транслирует песню зима.

Там голос поет о потерях, которых не смыть,

О том, как порвалась гитарной струною вся жизнь.

И кажется мне, что поет он сейчас обо мне,

Пока я тону в этой звуковой глубине.

Прохожие мимо проходят, как тени впотьмах,

Их губы шевелятся, но застревают в шумах.

Я выключил город. Я выключил этот вокзал.

Наушник — мой личный, глухой, изоляционный зал.

Батарейка садится. Процент опускается вниз.

И музыка стихнет, исполнив последний каприз.

Останется только пугающий, резкий финал,

Четыре стены, потолок и кровать —

Мой космос, моя крепостная стена.

Мне незачем больше кого-то искать,

Когда за порогом шумит глубина.

Там, в мире снаружи, асфальт и дома,

Там графики, встречи, дедлайны, звонки.

Там люди от скорости сходят с ума,

Сжимая от вечной тревоги кулаки.

А здесь, за закрытою плотно дверью,

Застыли часы и затих календарь.

Я хроникам уличным больше не верю,

Мне светит экрана неоновый царь.

Мерцает дисплей в темноте полусонной,

Листаются ленты, бегут терабайты.

Я стал симулякром, душой цифровой,

Блуждая по старым, заброшенным сайтам.

Доставка еды — как визит марсиан:

Оставить пакет, постучать и уйти.

Никаких диалогов, улыбок и ран,

Никаких перекрестков на общем пути.

Я помню, как раньше пытался "как все":

Учиться, работать, здороваться, жить,

Бежать, как зверек, в золотом колесе

И мнимой стабильностью так дорожить.

Но мир оказался жестоким и громким,

Он бьет по глазам, наступает на грудь.

И я очутился на самом обломке,

Не зная, куда мне себя повернуть.

И вырос барьер. Одиночество — щит.

Я скрылся в ракушке, ушел на покой.

И пусть за стеною весь город кричит,

Я здесь защищен. Я не ваш. Я чужой.

Ночами, когда затихает район,

И тени ложатся на пыльный паркет,

Мне кажется — комната эта как склеп,

Где я похоронен уже много лет.

И страшно от мысли, что время летит,

Что юность сгорает в системном блоке,

Что кто-то влюбляется, строит, грустит,

А я остаюсь бесконечно далеким.

Рассвет подползает, окрасив окно,

Я шторы задерну плотнее опять.

Мне с этим безумным мирком суждено

Сквозь запертый замок войну воевать.

Я — хикикомори. Мой остров — матрас.

Я выбыл из гонки, заполнил эфир.

Простите меня, что я предал всех вас.

Сквозь пальцы утекали дни и годы,

Когда я звал, сгорая дотла.

Казалось, у небес просил свободы,

Но впереди лежала только мгла.

Я ждал руки, протянутой из тени,

Искал спасенья в лицах и глазах,

Склонял в мольбе уставшие колени

С глухим замерзшим криком на устах.

Но тишина в ответ ложилась ватой,

И каждый шаг давался мне с трудом.

Была надежда глупой и распятой,

Оставленной в пустыне подо льдом.

Никто не пришел, когда горели стены,

Когда земля уходила из-под ног.

Я до краев впитал свои измены

И заучил жестокий тот урок.

Спасения нет. Ни в ком. И ниоткуда.

Оно не явится, как ангел в тишине.

Я слишком долго ждал слепого чуда,

Пока весь мир топил меня на дне.

Когда горело сердце — все молчали,

Лишь эхо возвращало мой же вой.

И в этой дикой, ледяной печали

Я предал то, что звалось чистотой.

Теперь не нужно. Время на исходе.

Я научился сам себя лечить.

Привык к ночной, удушливой погоде

И оборвал связующую нить.

Я приглушил ту боль, что рвала в клочья,

Залил цементом трещины в груди.

И если кто-то мне помочь захочет —

Скажу без страха: "Просто уходи".

Мне стал опорой этот горький пепел,

Мой личный ад, что я сумел пройти.

Взгляд равнодушен, холоден и светел,

И нам теперь с избавьем не по пути.

Сам вырвал жало, сам зашил все раны,

Поставил блок, возвел до неба щит.

Пусть поздно, пусть разрушены все планы —

Зато внутри ничего уже не закричит.

Какая ирония в этой страшной силе:

Найти покой в бесчувствии святом.

Меня когда-то заживо хоронили,

А я воскрес, хоть и забыл о том,

Как ярко солнце светит без зазоров,

Как бьется пульс от радостных вестей.

Я вырос из пустых, чужих укоров,

Собрал себя из сломанных костей.

И если бездна вновь разверзнет зева,

Я не заплачу, глядя в небеса.

Во мне теперь нет жалости и гнева,

Я сам творю и казнь, и чудеса.

Боль улеглась, как пыль после шторма,

Остался только ровный, серый шум.

Я наконец-то ощущаю себя дома