VRSY TECH

Этот дом я построил сам, в прям смысле своими руками. Мой отец всегда говорил, что из меня ничего толкового не выйдет. А он человек конкретный, поэтому мои успехи в области финансов, семейной жизни и даже благотворительная деятельность - ничего не могло доказать ему, что я чего-то стою. И вот я в свои тридцать решил связаться со строительством, так сказать самым прямым способом показать своё мужество.

Объяснив всё жене, которой уже давно не нужно было ничего говорить о моих спорах с отцом, так как она всё прекрасно понимала, сделав все чертежи на пару со знакомым архитектором и прикупив все необходимые материалы, я приехал на участок, где вскоре должен был появиться осязаемый памятник моей человеческой ценности.

Каждый день я работал не покладая рук, первое время друзья и жена звонили спросить, как идут дела, но так как шли они из рук вон плохо, в один момент я разозлился, отключил телефон и стал трудиться в полном одиночестве. Сказать, что это было сложно - не сказать ровным счетом ничего. Отличник со школы, преуспевающий студент престижного университета, удачливый предприниматель, я так и не научился работать чем- то, кроме головы. Бросить всё хотелось уже с первого дня, желание усиливалось каждое утро и лишь немного затухало, когда приходилось идти спать, завалившись в спальник совсем без сил.

Однако постройка дома, в отличие от нематериальных дел, довольно скоро дала видимые результаты, что, не могу скрыть, очень воодушевляло. Наблюдать за тем, как там, где ничего не было, сначала появляется фундамент, затем каркас самого дома, а там уже стены - словно смотреть, как растет твой сын. Хоть не все шло гладко, мне казалось, что неточности и даже откровенные ошибки в строительстве делают мой дом особенным.

Наверное, он сначала обойдет дом, потом заглянет внутрь, потом начнет приглядываться и, найдя недостаток, немного сощурит глаза, но промолчит, так как всю свою жизнь его недовольство я узнавал лишь по его лицу и этому беспощадному оценивающему молчанию.

Я помню, как долго мы выбирали, в каком же утопающем в зелени месте поселиться. Сюзи тогда была беременна Марком, и мы проводили все свободное от моей работы время в поисках нашего семейного гнездышка. Как нам казалось «гнездышка». Мы тогда любили друг друга, не знали, что можем изменять. Даже представить себе не могли, как рождение нашего общего ребенка убьет наш в ту пору крепкий счастливый брак.

Этот дом я ездил смотреть один, так как Сюзи плохо себя чувствовала. Я сразу понял, что он ей понравится, потому что он безумно понравился мне. Тогда мы находили отличными одни и те же вещи. Я привез её сюда, повязав шелковым платком глаза, подвел к центру гостиной и сказал «Милая, мы будем счастливо жить именно здесь». Она сняла повязку, обомлела и заплакала. На ней было платье цвета шампанского, я помню, так как разлил на него игристого, когда открывал бутылку. Я ещё пошутил, что совсем не видно, ведь шампанское тоже цвета шампанского. Она смеялась, как и каждый последующий день, а потом вдруг перестала. Как и перестала быть мне самым родным на свете человеком. Как и перестала просыпаться в моих объятьях. Не думал, что дом с тремя спальнями может оказаться тесным для троих.

Я жила здесь в детстве, родители тогда много работали, а я была еще маленькой для той частной школы, где мне уготовано было повзрослеть и начать ненавидеть весь мир. У моих бабушки и дедушки здесь дом, ни папа, ни дядя все никак не решатся продать его, хотя ездить сюда больше никто не хочет. Странно, потому что если в нашей большой семье что-то и ассоциируется с теплом и светом, то только этот старомодный особняк с верандой в азиатском стиле, последней посетительницей которого была маленькая я. Папины родители, как и он сам, были из тех, что не готовят ароматный какао к приезду внучки, не кладут веточку сушенной лаванды рядом с её подушкой и не рассказывают по вечерам уморительных историй, половину из которых они скорее вычитали в романах или новостных сводках, нежели пережили сами. Они много времени проводили за книгами, изредка прерывая друг друга размышлениями и вопросами. Они никогда не требовали меня к столу в обед или ужин, и если я не успевала, что я делала в большинстве случаев, то я попросту ела одна.

Бабушка облачалась чаще в темное, и когда она изредка надевала шелковую блузу слоновой кости, я знала, что сегодня придет какая-нибудь её подруга (всегда разная), они выпьют белого вина и немного посмеются. У дедушки гостей не было вовсе, а приглашения посетить чей-нибудь ужин, настойчиво присылаемые по меньшей мере раз в неделю, он методично, но очень вежливо отклонял. У него никогда не было мигреней, и колени никогда не ныли, но в качестве привычных отговорок он писал именно про них. Они оба прекрасно довольствовались обществом друг друга, отчего у меня иногда возникала мысль, что если я не приду совсем, то скорее всего они узнают об этом из письма, пришедшего с утренней почтой.

Mackay goes on to recount other tall tales; I’m partial to the sailor who thought a Semper Augustus bulb was an onion, and stole it for his breakfast; “Little did he dream that he had been eating a breakfast whose cost might have regaled a whole ship’s crew for a twelvemonth.”

Anyhow, we all know how it ended:

At first, as in all these gambling mania, confidence was at its height, and everybody gained. The tulip-jobbers speculated in the rise and fall of the tulip stocks, and made large profits by buying when prices fell, and selling out when they rose. Many individuals grew suddenly rich. A golden bait hung temptingly out before the people, and one after the other, they rushed to the tulip-marts, like flies around a honey-pot. Every one imagined that the passion for tulips would last for ever…

At last, however, the more prudent began to see that this folly could not last for ever. Rich people no longer bought the flowers to keep them in their gardens, but to sell them again at cent per cent profit. It was seen that somebody must lose fearfully in the end. As this conviction spread, prices fell, and never rose again. Confidence was destroyed, and a universal panic seized upon the dealers…The cry of distress resounded every where, and each man accused his neighbour. The few who had contrived to enrich themselves hid their wealth from the knowledge of their fellow-citizens, and invested it in the English or other funds. Many who, for a brief season, had emerged from the humbler walks of life, were cast back into their original obscurity. Substantial merchants were reduced almost to beggary, and many a representative of a noble line saw the fortunes of his house ruined beyond redemption.

Thanks to Mackay’s vivid account, tulips are a well-known cautionary tale, applied to asset bubbles of all types; here’s the problem, though: there’s a decent chance Mackay’s account is completely wrong.

THE TRUTH ABOUT TULIPS

In 2006, UCLA economist Earl Thompson wrote a paper entitled The Tulipmania: Fact or Artifact?

that includes this chart that looks like Mackay’s bubble:

However, as Thompson wrote in the paper, “appearances are sometimes quite deceiving.” A much more accurate chart looks like this:

Mackay was right that there were insanely high prices: those prices, though, were for options; if the actual price of tulips were lower on the strike date for the options, then the owner of the option only needed to pay a small percentage of the contract price (ultimately 3.5%). Meanwhile, though, actual spot prices and futures (that locked in a price) stayed flat.

The broader context comes from this chart:

As Thompson explains, tulips in fact were becoming more popular, particularly in Germany, and, as the first phase of the 30 Years War wound down, it looked like Germany would be victorious, which would mean a better market for tulips. In early October, 1636, though, Germany suffered an unexpected defeat, and the tulip price crashed, not because it was irrationally high, but because of an external shock.

As Thompson recounts, that October crash was in fact a financial disaster for many, including some public officials who had bought tulip futures on a speculative basis; to get themselves out of trouble, said officials retroactively decreed that futures were in fact options. These deliberations were well-publicized throughout the winter of 1636 and early 1637, but not made official until February 24th; the dramatic rise in options, then, is explained as a longshot bet that the conversion would not actually take place: when it did, the price of the options naturally dropped to the spot price.