Такие пасмурные дни как этот местную детвору особо не пугали. А осенью, особенно когда вечерами всё ещё стояла теплая погода, листья плавно кружились в своем последнем танце, а темнеть начинало уже рано, детишкам на улице нравилось ещё больше.

Пока родители не загонят, поздно приехав со своих работ, вся улица принадлежит им. Это время для их сказок, хотя, учитывая осеннюю пору, темень…им больше нравилось их время для ужастиков.

Собираясь на старой детской площадке под светом единственного работающего на всю улицу фонаря, от совсем крошек до детей постарше, иногда даже старшеклассники заглядывали, но ненадолго. Места на скамейках было немного, большинство рассаживалось на горках, качелях, каруселях и турниках. Детей, кто больше хотел поиграть друг с другом, чем слушать страшилки, садили обычно в песочнице. Иногда даже этого было мало и приходилось выносить с собой маленькие складные стулья или покрывала, так получалось даже больше места.

Приносили истории собственного сочинения, записанные на листочках или отложенные в памяти. Переписывали в блокноты особо понравившиеся, чтобы теперь ими поделиться. Брали с собой совсем тоненькие и потрескавшиеся от объема сборники. Иногда могли даже взять с собой книгу, целую большую историю, а не отдельные рассказы, но и читать ее приходилось несколько дней подряд, с каждым днём создавая всё больший и больший накал страстей среди всей толпы. Хотя большинство было всё же за короткие, их за вечер можно было прослушать хоть два десятка, хоть полсотни, смотря когда домой погонят.

От старшеклассников, да и родителей, дети помладше знали, что это всегда было своеобразной традицией двора, даже когда здесь не было ни этого мерцающего фонаря, ни детской площадки. Старшие учили младших здесь читать, вязать или вышивать, работать с деревом, лепить, рассказывали друг другу последние новости, обсуждали последние прочитанные книги, играли на гитарах, пели и танцевали. И только их детская стая страшилки любила больше всего на свете.

—А вы слышали про людей без лица?

Это спросил самый крикливый мальчик, раскачиваясь на качелях, которые то и дело поскрипывали, когда он отталкивался в воздухе тонкими ножками. Все дети тут же, словно один большой организм, разросшийся по площадке, синхронно как болванчики отрицательно покачали головами, уже предвкушая новую интересную страшилку. По лицам их пробежали улыбки, ровно так же, как мурашки пробежали по телам самых пугливых из ребят.

—А это даже не выдумка, между прочим! Мне тятькин друг сказал, но только по секрету, что их наша милиция их разыскивает уже! Скоро всех найдут и посадят.

—Ну так, а страшного в них чего? Или может они ворюги какие? —спросила скучающая девочка, поправляя кудряшки куколке, сидящей у нее на коленях.

—Как же не страшно? Идешь ты поздно домой, перед тобой идет, казалось бы, обычный человек, чья-то мама или папа, сестры, братья и так далее. Или, может, ты идешь впереди, а спиной прямо-таки чувствуешь, что за тобой следуют неотрывно, и бегать бесполезно, куда ты, туда и они! Так вот, а когда этот обычный на первый взгляд гражданин или гражданка поворачиваются к тебе, или ускоряются и обегают, выясняется, что лицо у них белое-белое, гладкое и холодное, как у статуй, только лица совсем нет. И остановили-то они тебя только потому, что им нужное твое лицо!

—Но зачем взрослому мое лицо, оно же ему не по размерчику будет? -у этой крохотной девочки совсем недавно выпал зуб, поэтому чтобы понять её, приходилось сильно напрягать воображение.

—Ну…да не целиком они забирают лицо, а частями! У тебя нос, у Петьки брови, ну и так далее. Не знаю я, как это правильно у них происходит, дядька не вдавался в подробности, чтобы я ночью спать спокойно мог. Обо мне заботился, во!

Рассказ крикливого всерьёз не восприняли, погалдели ещё пару минут, поругали друг друга, “отрывая” у соседа или соседки части лица и как бы примеряя их на себе, да и успокоились. Для начала вечера, на разогрев, и эта история могла задать нужную атмосферу. А дальше всё пошло своим чередом. Зачитывали, рассказывали по памяти, подсвечивали тусклыми фонарями лица друг друга, чтобы пострашнее казаться. Разыгрывали страшные сценки и пересказывали фильмы ужасов, о которых им рассказывали старшие.

Когда даже самые стойкие начали зевать, несмотря на леденящий кровь ужас, а за некоторыми из детей уже пришли родители, постепенно все остальные начали расходиться.

Второклассник Коля не был исключением. Кроме того, что он был трусливее даже сидящих в песочнице близняшек. На эти сборища он ходил только чтобы посмотреть на белокурую Полину, любовь всей жизни, и раз в сто храбрее него. То и дело поправляя очки, он пытался не вслушиваться ни в одну из рассказанных историй, чтобы они плотно не засели в его голове, снова и снова открывая перед ним свои ужасные врата. В темноте не было видно, что и сидел он с закрытыми глазами, чтобы не смотреть на корчивших рожи детей.

А сейчас, когда все уже расходились, он чуть не выбежал самый первый. Но, боясь насмешек соседских детей даже больше, чем нагоняя от родителей, терпеливо дожидался, пока шестеро детей не уйдут первыми или пока за первой шестеркой не придут родители. И шел седьмым, его любимое и счастливое число. Коля пытался себя убедить, что если он пойдет седьмым, то с ним никогда ничего не случится, да и не могло же ничего приключиться, ведь всё, о чем они здесь разговаривали, не существовало на самом деле.

Но история от крикливого мальчика, то, как сидящие на карусели рядом с ним ребята трогали его лицо, мяли щеки, тыкали грязными пальцами в глаза, шатали молочные зубы не могло так легко забыться.

Идя под ярким светом желтых фонарей, мальчик то и дело оглядывался, чтобы убедиться: никто за ним не идёт, не притаился в кустах или за мусорными баками. До дома было идти совсем недалеко, минут пятнадцать, если идти медленным “старушечьим” шагом, но сейчас даже они превратились в бесконечность, в темноту которой засасывало со страшной силой, хоть ложись и не вставай под гнётом этой силы.

На едва держащихся ногах Коля добрался до дома, не встретив по пути ни одной живой души, собак и вечно блуждающих кошек и тех не было. Тихо и аккуратно открывая и закрывая за собой калитку, он громко выдохнул, снимая напряжение со всего тела. Как тут же дрожь окатила всё его тело. Перед входной дверью стоял высокий мужчина в пальто, фасон которого лет тридцать как никто не носил, и шляпе-котелке. Мужчина, словно и не услышал приближения Коли, ритмично отстукивал очередь за очередью в дверь, нисколько, казалось бы, не смущаясь, что столько времени ему не отвечают.

—Доброй ночи! Нужен вам кто? Мамки и папки нет еще дома, они только завтра утром приедут.

Мальчика охватывал страх, всё говорило ему бежать и не оглядываться, прямо сейчас, пока мужчина ещё не обернулся. Но Колю растили воспитанным мальчиком, желающим всегда помочь старшим. Да и взять себя в кулак нужно было ради Полины, а то если узнает какой он трус, точно не захочет с ним водиться.

Мужчина медленно, словно в самых первых покадровых фильмах, обернулся. И Коля встал как вкопанный, затаил дыхание, выпучил глаза от необъятного ужаса. Всё, как и описывал тот мальчик, один в один. Мужчина на крыльце опустил одну ногу на ступень ниже, осматривая Колю, словно изучая. Хотя чем там можно было осматривать, чем изучать, если ни глаз, ни носа, ни рта не было, словно один овальный чистый холст.

И тут мужчина пошел, уже быстрее, чем оборачивался. Коле казалось, что от страха он умрет гораздо раньше, чем мужчина сможет дойти до него, и всё же он не мог даже глаз закрыть, словно их приклеили намертво. Губы вроде и хотели разомкнуться, пропищать что-то, но не дрогнули.

Мужчина прошел мимо него, не разговаривая, ни кивнув, ничем не выдавая, что хотел забрать его нос или левый глаз. Остановился всего-то на секунду, чтобы потрепать мальчишку по голове своей на удивление горячей рукой в черной кожаной перчатке. И с шумом вышел, оставляя калитку скрипеть, двигаясь из стороны в сторону.