#schtirlenberg

Это был не первый раз, когда Вальтер просыпался в кровати Штирлица, и не первый раз он видел уже этот потолок… но спросонья никогда не мог его опознать. Задаваться вопросами из разряда “почему он снова здесь, если они даже не пили” он перестал уже раз на пятый, относя любые мысли схожего характера в раздел не просто чего-то “лишнего”, но еще и крайне бесполезного.

Шелленберг переворачивается на бок и слегка вздрагивает. Макс лежит достаточно близко, лицом к нему, и слабый свет луны делает его лицо каким-то восковым, нереальным… Вальтеру не хочется продолжать ту мысль, что первая пришла к нему в голову.

Никакой напряженной складки меж бровей, поджатых губ… Ресницы чуть заметно подрагивают, длинные такие, красивые… Вальтер жалеет, что Штирлиц лежит достаточно близко для того, чтобы все это рассмотреть, но недостаточно близко для того, чтобы тепло чужого тела проникало до самых костей. Шелленберг зябко ежится. Одеяло у Штирлица не было таким же теплым и тяжелым, под каким привык спать Вальтер у себя дома. Там он заворачивался в одеяло до ушей, ощущая приятную тяжесть, придавливающую его к кровати. Когда-то это помогало быстро засыпать, спать спокойно и крепко… Жаль только, что это было “когда-то”, в какой-то другой жизни.

Вальтер просыпался по ночам уже даже не от звонков, он просыпался от каждого шороха, а почему проснулся сейчас… Да кто его знает?

— Макс… — Вальтер говорит это тихо-тихо, совершенно не подумав о том, что делает. Он ведь не хотел его даже звать, имя само сорвалось с языка на выдохе, и Шелленберг замер в каком-то странном, неуместном испуге.

Лицо Штирлица не изменилось — веки не дрогнули, он не нахмурился, — и Вальтер тихо вздыхает с каким-то облегчением. Ему всегда нравилось рассматривать лицо спящего заместителя…

— Что такое?

“Вот черт…”

Может, ему пора в отпуск? На пару дней хотя бы. Сходить в лес… может, отвезти на прогулку фрау Заурих, пока погода хорошая…

Макс вздохнул и разбил несколько яиц на сковородку, помешивая в небольшом ковшике кофе.

– Штирлиц?..

Макс обернулся и едва сдержал смешок. Вальтер, который явно встал, но еще не проснулся, стоял в дверях и зябко кутался в плед. Лохматый, мятый лицом и одеждой, он был совершенно мил и уморителен.

– Доброе утро, оберштурмбаннфюрер.

Шелленберг моргнул: один, потом второй раз, потом потер глаза и с тихим мычанием прижал ладонь к виску.

Нет, ему не показалось… Штирлиц действительно стоял у плиты.

– Сколько времени?.. – Шелленберг хрипло пробормотал и прошаркал к столу, садясь на табуретку.

– Пять часов и сорок три минуты.

– Какой кошмар…

– Завтракать будете?

Тишина. Макс не обращал на отсутствие ответа пару минут, разделяя на сковородке яичницу лопаткой и доставая две тарелки. А потом все же обернулся.

Шелленберг завернулся в плед по самые уши и даже не попытался пригладить волосы. Он смотрел в одну точку, моргая слипающимися глазами, и всем видом напоминал промокшего, озябшего воробья. Такого, которого подобрали на улице, отогрели, и он сидел, нахохлившись, пытаясь сообразить “где он и что происходит”.

Штирлиц невольно улыбнулся, но почти тут же нахмурился и отвернулся, разложив яичницу по тарелкам.

– Плохо спали?

– М?.. – Шелленберг поднял голову, рассматривая спину Штирлица.

До чего же странная картина… Как бы Шелленберг хотел проснуться сегодня в одиночестве, от холода и с головой, будто после сильной попойки.

Не от запаха кофе и завтрака.

– Вы плохо сегодня спали?

– Не знаю, – отозвался Вальтер и потянулся к пачке сигарет Штирлица, вытаскивая одну и по привычке прикусывая зубами кончик, чтобы табак не высыпался в рот.

– Во всяком случае, надеюсь, вы не против яичницы и ветчины.

Макс поставил на стол тарелки с завтраком, положил на салфетку пару кусков ржаного хлеба.

Шелленберг будто бы даже не замечал всего этого, отчаянно борясь с сонливостью и спичечным коробком.

Штирлиц не сдержал смешок.

– Что такое, Штирлиц? – недовольно буркнул Вальтер и раздраженно бросил спички на стол.

– Вы выглядите…

Иногда, если был не в форме, Штирлиц заходил в кафе, где ему улыбались особенно приветливо, и тогда привычные двадцать минут прогулки превращались в целый час.

Самый приятный час за весь день.

Сегодня же он ограничился лишь остановкой у газетного киоска, перебросился парой фраз с продавцом и пошел дальше.

Штирлиц не мог не заметить, как все внутри аппарата СД начало неуловимо двигаться и как все чаще стала упоминаться Польша. Предчувствие точно говорило Штирлицу о том, что в ближайшие дни что-то будет, однако не станет же он сообщать в Центр о своих предчувствиях. Чувство важно для разведчика, но это всего лишь неосознанный анализ деталей, и всецело полагаться на чувство, естественно, нельзя. Факты, даты, имена, планы — все это оставалось где-то вне зоны досягаемости, однако внутреннее чутье всегда работало тонко, и Штирлиц привык ему доверять.

И все это были вялые, абстрактные мысли, которые Штирлиц лениво перебирал по дороге, пока ноги сами несли его давно выученным маршрутом.

Из задумчивости его выдернул телефонный звонок. Штирлиц посмотрел на телефон с некоторой досадой, закрывая дверь в квартиру.

— Штирлиц, добрый вечер!

Голос на том конце провода был неприлично бодрым для семи часов вечера.

— Добрый вечер, штурмбаннфюрер Шелленберг. Что-то случилось?

— Штирлиц, дорогой мой, ну почему, если я звоню вечером, то непременно что-то случилось? Вы неисправимый пессимист.

Штирлиц тихо усмехнулся и прижал трубку телефона плечом, расстегивая китель.

— Простите, но я не могу вспомнить ни одного случая, когда вечерний звонок с работы сулил хорошие новости.

— А я звоню вам совершенно не по рабочему вопросу.

Вальтер не был похож на того человека, которого Макс видел в коридорах РСХА, лощеного интригана с хищной, насмешливой улыбкой и холодными глазами. Как и не был похож на того, кто лет шесть назад смотрел с интересом и вызовом, через полтора года пьяно смеялся в плечо, через два — смотрел в темноте с каким-то неподдельным восхищением и засыпал под боком, уткнувшись носом в шею. Последний год, когда они оставались наедине, Штирлиц почти физически ощущал острую усталость и тревогу. Шелленберг никогда не был ни идиотом, ни фанатиком, он явно понимал, что исход войны был решен в феврале под Сталинградом, а окончательно закреплен летом под Курском. Уже в ближайшие месяцы линия фронта на Западе должна была растянуться еще больше, а место высадки союзников оставалось неизвестным…

И сейчас Штирлиц, смотря на Шелленберга, который чуть покрутил бокал в руке и наблюдал, как вино стекает по стенкам, тоже не мог ничего поделать с этой неприятной, щемящей болью где-то под ребрами. Это было похоже на защемленный нерв, когда от каждого вздоха жгуче простреливает в груди, а потом ноет и ноет, и лучшее, что можно сделать, — замереть и не дышать, ожидая, когда отпустит.