Часто паташник уходит навсегда, и потом долго молча кружит на
орбите. Когда с неба в ясную августовскую ночь сыплют электрические
прочерки, и волны кому озера, а кому и моря, тихо лижут подошву,
и руки их так чарующе горячи, паташник всё же возвращается горним
прахом, головой вниз бросаясь в пике и вспыхнув там, наверху,
на границе сред. Он ныряет в голубой океан так, чтобы до Земли
долетела лишь лёгкая чешуйка пепла, села ей на плечо, а она бы
сдула её опухшими губами и шепнула невпопад: — Юра,— и он бы отпрянул
в ещё не окрепшей уверенности грядущего счастья и, глядя прямо
в глаза, спросил — Что? И она взглянула бы на него словно сквозь
светофильтр и сказала бы — Ничего, померещилось.