Social Ruins

Твой хрустальный голос разбился. Громко, звонко, в сопровождении слез, что не смягчили его падение. Твои ресницы недостаточно длинные, чтоб поднять осколки. Твоя фарфоровая кожа недостаточна крепкая, чтоб не рассечься до крови. Последний звук – треск – ирония. Последняя секунда не вынужденной тишины самая громкая и самая важная. Самая надрывная. Чей бы голос после такого не разбился? Чьи бы слезы смогли спасти его? Кто бы посмел быть на столько близок к тому, что на столько хрупко? И тут не место риторическим вопросам, ни сколько. Ведь правда, никто. Ты одна. Рядом никого. Ты и ты. Ты и та девушка в зеркале. Девушка в зеркале и ты. Она красивая. Она кажется сильнее, чем ее сокамерница в твоем обличии. Ты разбилась, а она все еще смотрит на тебя с пренебрежением и надеждой на то, что ты сможешь перебороть себя. Ты уже разбилась, а она все так же смеется так тобой. Смеется и протягивает супер-клей.

Обречена чувствовать боль, знать её наизусть, обречена разбиваться, каждый раз впитывая в себя этот уже омерзевший супер-клей. Она была чиста и непорочна, её легкие были мешочками робости, а сердце будто бы имело воробьиный ген. Хрупкая морально, хрупкая физически, она никогда не оставляла отрицательных эмоций в себе. Маленькие кисти боязливо держали то чашечку, то стаканчик мятного чая, в который она, нехотя, подсыпала успокоительных. Она падала и разбивалась, давление взлетов давало трещину не менее существенную. Могу ли я говорить "более хрустальные"? Так вот её глаза такими и являлись. Сверкающий зеленый цвет правой радужки и уныло-голубой левой – они оба смотрелись как нельзя гармоничнее на фоне её глаз на откате. Разобрать было невозможно, толи это свой цвет кажи, толи она ежедневно обводит глаза розовым карандашом, растирая четкий контур перед выходом в свет. Ей было дело до света? Ей было дело до города? Ей было дело до воздуха, которым она дышит? Ох, еще и как было... Особенно воздух. Ей казалось, что пора бы начать носить фильтр у носа, иначе вероятность прожить жизнь полноценно так и будет падать. И город. Из-за города она и не сбежала к другому, к чистому воздуху. Но все эти мысли строились каждый раз, как и каждый раз пустели, когда она разбивалась и, снова собравшись воедино, впитывала этот клей. Её мятный чай с какому-то сороковому разу просто омерзел. Она медленно сдвинула веки и, открыв глаза не сразу, уронила этот напиток, который в этот раз за свое место жительства использовал прозрачный стакан с потершимся барашком. Раз, два, три... Теперь разбита не она. Или, если быть точнее, не только она. А потом по хрустальной щеке из еще более хрустальных глаз покатились три хрустальные слезинки. Одна из зеленого и две из того самого тускло-голубого, что враз изменил свой грязный оттенок на слепящий светло-синий. Цвет радужки, как и она сама, больше никогда не стал прежним. Осталась ли она хрустальной скульптурой в 163 сантиметра ввысь? Осталась. Разбивалась ли она впредь? Без сомнений. Вот только одна вещь заменила мятный чай с лошадиными дозами бесполезных успокоительных – теперь она тянула людей за собой, плевав на их осколки так же, как и они плевали на её.

Ты Я Все наши отражения Они в этих зеркалах, в этих дрянных осколках. На некоторых кровь. На некоторых менее заурядные слезы. Слезы Слезы на всех Слезы отражаются. Слезы праматерь осколков, основа которых зеркала. В осколках все отражается лучше. Ты Я Мы топчемся по этому светящемуся стеклу. Скоро сами начнет светиться. Когда-то от счастья, сейчас даже не от боли – от разрушений. Бе Ре Гись Сбегай, беги, скрывайся. Только не дай снова этому чертовому блестящему стеклу поранить тебя. Это вызывает зависимость. Ты становишься фанатиком. Беги по стеклу, но не порежься. Не давай своим острым скулам отражаться. Отводи свои затертые глаза, которые не спали уже которые сутки, только вперед. Впереди зелено. Твоим глазам подходят лианы. Впереди влага. Ты хочешь пить. Или хотя бы насытиться воздухом. Зеркала ненавидят меня тебя Нас. Зеркала жаждут крови, и куда силен – любви и фанатизма. Фанатизма Что уже во мне. А ты Бе Ги