ангелоголовые философы, балконные курильщики, отсчитывающие минуты до появления раскалённого металла в механизмах ночи,

отдавшие свои тела военной форме званию приказу, держащие в руках автоматы, не детей, не цветы, не кусочек мела, скучающего по доске,

кто начинает молитву шёпотом «вернись живым» и одет в лохмотья со впалыми глазами поддерживает десять фондов в напряжённом созерцании происходящего

кто ...

Тем вечером мы были как мороженое и горячий чай, как книга и фильм, снятый по этой книге, как хип-хоп и академическая пьеса, строго разделённая на три части. По отдельности может неплохо, но употребление парой не рекомендуется. Такое лучше не смешивать.

Он, конечно, зашёл на секунду, и всё равно спросил, пренебрегая нашей очевидной (временной ли?) несовместимостью: всё норм? Норм, ответила я. Жгучее «норм» острой болью промелькнуло в моём холодном зубастом сердце. Чтобы поставить драму, одного актёра достаточно.

Неужели всё, на что можно рассчитывать, уже произошло? Сколько можно ждать? Когда всё в тебе меняется так быстро, словно в жизни бабочки: сейчас она порхает тут, через мгновение там, а спустя пару недель её и вовсе не станет. А порывы другого будто тектонические плиты — стабильные, малоподвижные, за год только выберут, куда им ползти. Или лучшее впереди? Как понять, если нет? За считанные часы мы отдалились ещё больше.

Из не очень хорошего: всё остаётся пресным, бесцветным, бессильным в борьбе за моё удовольствие. Прямо как облатки нашей католической бабушки; съедобная бумага десятилетней давности, которую мы с братом нашли, покусали и не смогли проглотить прошлым летом.

Из не совсем плохого: моя машина для сновидений работает усердно, и всё ещё оригинальна настолько, что восемьдесят процентов ночного ковидного кашля превращаются во сне в звуки канализации, скрип, удары, или в страшный нечеловеческий рык, или даже в диковинную музыку. Остальные двадцать процентов кашля зубами прогрызают себе выход из грудной клетки, мечутся там хрипами, и очень мешают спать.

улицы тянутся как надоевшие доводы коварно крадутся от дома к дому ведут к проклятому вопросу ох не спрашивайте какому

Улицы тянутся как надоевшие доводы. Большим пальцем кто-то проводит по небесной зубной щётке, будто брынчит им на гитаре, и со щетинок отлетают вниз белые брызги. Снег. Без фтора, сульфатов, совсем немного обогащён кальцием. Такая у нас теперь зима — не то что раньше. Всё не то. Меня это раздражает. Отвлекись на минуту от поиска занятий, на денёк заболей или приляг, и тут же они — банальщина, быт, рутина. Или того хуже — работа. Мало вещей утомительны настолько же, как обязательства, выполнять которые желания нет. Издевательство. Хочется подбежать к той идиотской бабушке с первого абзаца, и со всей дури топтать её паршивые апельсины — так-то вам! — пиная то, что от них осталось. Раздавленные тонкие шкурки. Размазать по земле всё, кроме сияющего чистого стихотворения Томаса Элиота.

и в самом деле есть еще время туману желтому красться вдоль домов почесывая спину о выступы углов есть еще время есть еще время для встречи новых лиц создать себе лицо есть время и убить и вновь создать есть время для трудов и дней тех рук что пред тобой вопрос на стол роняют час для вас и час для нас и час для тысячи шатаний

Очень хочется помочь. Рассмешить, приласкать, пробудить, протянуть руку, чтобы она вскарабкалась по ней (но куда? на твои плечи?), взбодрить, предложить нечто, что вернёт её к нам. Скажи, можно ли сделать что-то такое, чтобы стало лучше, но вся ответственность за твою жизнь оставалась на тебе?

В любой момент начнётся гроза. А может и нет, думаешь. Да и разве в субботу есть куда торопиться? Небо светло-голубым зонтом распахнулось над городом. Не разглядеть его края с торчащими острыми спицами, не добраться до ручки с тугой кнопкой, отыскав которую, получится вмиг схлопнуть всё происходящее. Стоило бы нажать её немедленно. Но разве суббота — хороший день для конца?

Под зонтом дожди не идут, и этого пока хватит. Высоко в воздухе мерно колыхается целлофановый пакет. Его бессмысленное движение, абсолютная покорность ветру и такой простой, но печальной судьбе, действуют успокаивающе. Пакет раздувается, как детский шарик без ниточки. Пакет сжимается и дрожит, столкнувшись с бойким листом, даже не пытаясь ему противостоять. Он не полон, но и не пуст. Это лишь оболочка. Некое ненадёжное вместилище, готовое принять всё, чем ты собираешься его наполнить. И никак не скрывающее содержимое. Даже мусор, будь он столь искренним и бесхитростным, способен вызвать очарование. Какой сегодня тихий день, думаешь.

Сегодня тихо внутри. Парадоксальная ведь затея — впустить в голову каждую пришедшую мысль. Открыть наконец дверь, в которую те так упрямо стучали накануне, создавая оглушительный грохот, корчась от недовольства. Казалось, по ту сторону — чьи-то тяжёлые кулаки. Шансов у тебя нет. Но когда дверь вежливо открывается, и мысль, этот малоприятный гость, сам того не ожидая, падает, залетая внутрь, что ему остаётся? Где ваше приличие? Манеры? Чего вы хотите-то от меня? Он растерянно оглядывает место, куда стремился попасть только потому, что попасть сюда было нельзя. Ничего особенного он, собственно, не хотел. Но от гримасы негодования избавляться не собирается.

Там — в наушниках — самозабвенно и пафосно поёт девушка. С голосом сильным, как бурлящий ручей. Такое можно спеть только в тесном чёрном платье до пола, что беззастенчиво вцепилось в полную круглую грудь, и мягко легло на бёдра. Столь глубокий и вместе с тем игривый звук способен родить только густо накрашенный бордовой помадой рот. Играет дарк-кабаре. Немного прогрессивного рока. Уже за полночь. Я будто оказываюсь в богом забытом душном кабаке, где из других посетителей — шайка таких же бесцельных путников, карточные жулики, аферисты, любители крепко выпить и оставить друг-другу разбитые на прощание лица. Мы никуда не спешим. При взгляде на соблазнительную, но недоступную певицу, мужички сально подшучивают, потирая мозолистые руки. Их ладони огромны, и в своей огромности нелепы, как слоновьи уши. Попытайся они приобнять девушку, её талия тут же окажется в тисках этих рук, а пальцы без труда дотянутся до собратьев. Великолепная музыка!

На припеве повсюду царит атмосфера бурлеска. Ты запрокидываешь голову, и различаешь карнавальные мотивчики, грубый смех, взрывы хлопушек, после которых на твоём бледном обеспокоенном лице появляются веснушки из конфетти. Мои веки всё ещё прикрыты. Тело послушно покачивается: поток помпезных звуков обдувает его со всех сторон. Неожиданно радостный для текущей ночи голос (ведь что хорошего случалось с тобой ночью? в кабаке? в ванной комнате?) сорванным цветком валяется на этой свалке. Цветок душист, прекрасен, но лишь пара мгновений отделяет его от увядания, общего беспорядка. Я поднимаю руки и извиваюсь так, как делают это люди в сериалах, те, кто отдаётся музыке безоглядно. Их преимущество в белом дьяволе, сладко дремлющем под языком, моё — в том, что я тут совершенно одна.

Забыть, раствориться, отдать голову во владение мадам в тесном платье — вот, что даёт передышку. Пускай вдоволь насладится моим взглядом, обласкает смелым язычком каждое слово; пускай поёт, стонет, хохочет, кокетливо оголяя самое больное, а затем уведёт меня в недра своего будуара. Где будет прохладно и тихо. Именно это предлагает она каждому, кто имеет с ней дело. Обещает.

Вскоре подборка треков заканчивается. Я снимаю наушники и открываю глаза, теперь в силах вернуться в цветастый и стремительный внешний мир.

Теперь вам включают видео с подобным танцем, вобравшем в себя несколько стилей. Но без звука. Танцует только один человек. Он одет в чёрный строгий пиджак и брюки со стрелками, обут тоже с иголочки. На фоне окна, источающего яркий дневной свет, в окружении домашнего дивана, незатейливой юкки в горшке, такая фигура смотрится несколько эксцентрично. Фигура приходит в движение, резко отмеряя шаг вправо, а затем влево; эти точные шаги — последнее, в чём осталось хоть что-то человеческое. Дальше мужчина самым невероятным образом превращается в кузнечика. Он худой, как щепка, сухой, лёгкий. Его прыжки кажутся бесшумными; руки болтаются так, будто на месте суставов приколочены гвоздики, на которых кое-как закреплены предплечья, кисти. Раскованным зигзагообразным «шевелением» путешествует он по всему свободному полу-сцене. Скрещивает ноги, машет руками, изворачивается, совершает неожиданные переходы, постоянно перебирает ступнями. В отсутствии музыки вполне законно решить, что перед нами чокнутый. Которому сегодня хорошо.

Но потом звук выкручивают на полную. Можно ли догадаться, какая музыка зазвучит? Это будет что-то пульсирующее, бодрящее как джаз. Быстрое и смешное как буги-вуги. Так-то лучше! Сейчас увиденное сбалансировано услышанным, и наше понимание расширяется. Через две минуты находишь уже собственное тело вдохновившимся, готовым ринуться в пляс. А этот чокнутый, выясняется, превосходный танцор!

А пьеса на видео называется «Скольжение по сентябрю». Ой, «Скольжение по воде».