Marina Koletsky

“Ищи себе, смертный, у богов уменья по уму, ступени по стопе, помни, в какой мы доле. Не пытай бессмертия, милая душа – обопри на себя лишь посильное”. Пиндар, III Пифийская песнь, 59 – 63. (Перевод М. Л. Гаспарова). Спокойный кров среди гробниц и пиний, Где ходят голуби, где трепет синий; Здесь мудрый Полдень копит пламена, Тебя, о море, вновь и вновь слагая! Внимать покой богов – сколь дорогая За долгость мысли плата мне дана! Как тонок труд молниевидных вспышек, Сжигающих алмазных искр излишек, Какая тишь на пенах зачата! Возляжет солнце над пучиной водной – Твореньем чистым истины исходной Мерцает Время, явствует Мечта. Минервин храм, сокровище, отрада, Спокойства обозримая громада, Надменный Зрак, и огнен, и суров, Завесы чьи над толщей сна владычат! Мое молчанье!.. Златочерепитчат В душе воздвигнутый, Великий Кров. Над Времени обзорною вершиной Стою, вместив её во вздох единый, Во взор морской – вбираю небосвод; О круг богов, мой высший дар приемли – Бестрепетные искры, что на земли Верховное пренебреженье шлет. Как для плода нет радости безбрежней, Чем в сладость обратить свой облик прежний – Вот он вошел в уста, и вот исчез, – Так я вдыхаю дым, которым буду; Душе сгоревшей внятен отовсюду Прибой, представший пением Небес. О Небо, вот я пред тобою ныне! От праздности могучей, от гордыни Себя отъемлю и передаю Пространствам озарённым и открытым; Скользящей хрупко по могильным плитам Я приучаюсь видеть тень свою. Душа, пред факелами равноденства Предстань сиянью мудрого блаженства, Оружью света ныне дай ответ, Стань первой вновь, стань изначально чистой, Узри себя!.. Но перед мраком выстой, С которым власть над миром делит свет. Лишь для меня, и лишь во мне едином, Под сердцем, в роднике стиха глубинном, Меж пустотой и чистым бытиём, Величье, знаю, эхом отзовётся, Чтоб горький сумрак гулкого колодца Звенеть остался в будущем моём. Ты знаешь ли, лжеузник сонной пущи, Залив, решётки скудные грызущий Слепящих тайн моих закрытых глаз – Чью плоть ничтожишь утлым приговором, К земле костистой гнёшь чело, в котором О мёртвых просверк мысли не угас. Утешен я священным сим отрезком Земли, что напоён бесплотным блеском, Где светочей господствует волшба, – Здесь всё одето в камень, злато, хвою, Здесь мрамор тенью шевелит живою, И море стережет мои гроба. Ты, псица полыхающего солнца, Гони отсюда идолопоклонца, Когда, блюдя пастушеский урок, Пасу моих могил спокойных стадо – Здесь робким голубям бывать не надо, И любопытство ангелов не впрок. Здесь будущему празднствовать так просто Изглодана цикадами короста. Здесь мир жарою пожран и угрюм, Как вышедший из пламенного горна: Небытием пьяна, здесь жизнь просторна, И горечь сладостна, и ясен ум. Спят мертвецы, – к их тайне благосклонно Земли от зноя высохшее лоно; Недвижен Полдень и самозабвен Там, наверху, в пленительном безделье... Чело, и совершенное очелье, Я – смысл твоих глубинных перемен. Лишь я служу тебе противоречьем, Раскаяньем и страхом человечьим – Алмаза твоего изъян живой, Но, мрамором придавленный в дремоте, В корнях дерев народ, лишённый плоти, Уже неспешно сделал выбор свой. Расплавленный отсутствием всецелым, Стал красной глиной облик, бывший белым, – Отъятой жизни дар – цветком возрос! Где всё, что было некогда привычным, Единственным, неповторимо личным? В глазах – личинки ныне вместо слёз. Стон девушки, заласканной в щекотке, Уста, и миг стыдливости короткий, Трепещет грудь в пленительном жару, Кровь на губах, измученных защитой, Последний дар, еще ладонью скрытый – Всё станет прах, и вновь пойдёт в игру. Ужель, душа, ты тянешься к покою, Ко сну, который ни волной морскою, Ни золотом обманно не цветёт? В пар обратясь, возобновишь ли пенье? Нет! Всё течёт! Святое нетерпенье Иссякло, – бытие полно пустот. Скелет-бессмертье, чёрный с позолотой, Ты манишь в смерть с отеческой заботой, Ты лавры на чело не зря снискал – Благочестива хитрость, ложь прелестна! Но истина конечная известна – Смеющегося черепа оскал. Вы, пращуры, вы ныне персть земная, Что спит, стопы идущих препиная, Под них главы пустые подложив, – Червь подлинный вам угрожать не может, Он ничего под плитами не гложет, Он лишь во мне, он только жизнью жив! Любовью ли, иным огнём сугубым Снедаем он, разящий тайным зубом – Как ни зови его, итог един: Он видит, алчет, мыслит, – год за годом Он числит плоть мою своим феодом, Он ведает – кто раб, кто господин. Зенон Элейский, о Зенон жёстокий! Меня ли ты в назначенные сроки Стрелою нелетящей поразил? Рождённый звуком, я простерт во прахе. Ах! солнце... Жуткой тенью черепахи Душе недвижный кажется Ахилл. Нет, нет! Воспрять – и выжить в эрах новых! Довольно, плоть, тебе дремать в оковах! Вливайтесь прямо в грудь мою, ветра! Мне душу и верни, и распечатай, О море!.. О прибой солоноватый, С тобою слиться мне пришла пора! Да! Ты, о море, – бред, лишённый меры, Хитон дырявый на спине пантеры, Весь в идолах солнцеподобных звёзд, – Мятеж, молчаньем налитой до края, Сверхгидра, что пьянеет, пожирая Свой собственный, свой ярко-синий хвост. Крепчает ветер!.. Значит – жить сначала! Страницы книги плещут одичало, Дробится вал средь каменных бугров, – Листы, летите! Воздух, стань просторней! Раздёрнись, влага! Весело раздёрни Спокойный кров – кормушку кливеров!

Totoro