lilyloom˖᯽ ݁˖

(The translation might be a bit rough—sorry! My English isn’t very good. There may be some mischaracterizations (sorry, Roger); I wrote this fanfic before I’d fully read the original. ‼️NOT A SHIP‼️)

🌊⋆｡𖦹 °.🐚⋆❀˖°🫧

“Jack! Over here! These fruits—they’ve got juice, real juice! I’ve got it—we can make wine…” Roger says, a little embarrassed, glancing around. “We’re English and all that, sure, but there aren’t any adults, are there?”

Jack freezes, a torn banana in his hand. For a few seconds he stares at Roger’s sly, narrowed eyes as if seeing him for the first time. Then a slow, dangerous smile spreads across his face, mirroring Roger’s grin.

“Wine?” He repeats the word, rolling it on his tongue, as if tasting it already, imagining the sweet liquid running down his parched throat. “English… yes. We’re English. Civilized. We go to church on Sundays and brush our teeth before bed.”

Jack glances at the other boys. They’ve clustered under a palm, chewing sour fruit, darting looks between him and the jungle at their backs. Simon, pale as death, sits against the trunk, staring somewhere up at the sky.

“But there really aren’t any adults.”

Jack steps closer to Roger and lowers his voice, almost a whisper—though loud enough for the others to hear.

“You know what savages do with wine? They get drunk and dance around a fire. Lose control. Turn into beasts.”

He looks at his hands, sticky with banana juice.

“And what do gentlemen do with wine? At dinner parties. Long tables, proper settings.”

He raises his eyes to Roger, who knows absolutely nothing about etiquette.

“They sip it. And they become… more honest. Say what they actually think. My father—” He cuts himself off. “Never mind.”

Suddenly Jack straightens and shouts into the forest:

“Maurice! Robert! Bring every coconut you can find! And look for a big hollow—rock or pit!”

He turns back to Roger. There’s something gleeful and feral flickering in his eyes.

“We’ll make wine, Roger. But we’ll drink it… when the time comes.”

Jack tears off another banana and bites into it, his gaze fixed on the gap between the trees where the beach shows through—and Ralph’s figure barking orders by the fire. Jack narrows his eyes, annoyed.

Behind him, uncertain footsteps scrape over the sand. He knows who it is immediately.

“Jack… but you can’t just…” Simon’s voice is hesitant. “At church they only gave a sip… and only on special occasions… communion…”

Jack turns slowly to the muttering Simon. His fingers, which had been loosely holding the banana, curl into a fist. He studies the pale boy—Simon looks almost translucent under the harsh, poisonous sun.

“There’s no church here. No adults. I don’t suppose there’s any God on this scrap of land either,” Jack says sharply, each word clipped.

The redhead twists his mouth. He steps right up and, with a sudden movement, adjusts Simon’s robe—tugs at the collar so Simon gasps and squeezes his eyes shut. Jack’s fingers linger on the thin black fabric, smoothing its folds with unsettling, deliberate care.

“Pretty robe, Simon. Clean. Almost like your soul, isn’t it?”

He lets go of the collar and steps back, but keeps his gaze locked on him. His voice is soft, insinuating. Almost gentle—the way you talk to a sick child, or to someone you’re about to hit. It’s not clear which fits Simon better.

“You fainted, Simon. Just the heat. Just the sun baking your holy little head.”

Abruptly Jack leans in, his face inches from Simon’s.

“And what happens when the real hunger starts? When the fruit’s gone? When a storm washes our shelters away? You’ll drop again. And next time you might not get up.”

He straightens and raises his voice for everyone:

“The weak die first, Simon. That’s how the world works. That’s nature.” Then, much quieter, under his breath: “The jungle probably’s never even heard of Jesus.”

Jack grips Simon’s chin, forcing him to meet his eyes. His fingers are cold despite the heat.

“Wine will give you strength. Keep you warm at night. You’re shivering like a stray dog. It’ll stop your hands from shaking, too—if you don’t overdo it… So don’t you dare tell me children can’t have it!”

He lets go of Simon’s face with something like disgust and wipes his fingers on his own robe.

“We’re not children here, Simon. We’re alone. No adults at all. And if you want to survive—if you want that pure soul of yours to stay in that filthy body a bit longer—” He turns toward the brush and Roger standing there, signaling the end of the conversation, “—you’ll drink when I say. And you’ll be grateful.”

<…>

Evening falls on the island fast. The sky turns from gold to crimson, then to blue. The fire on the beach is already lit—Ralph’s efforts weren’t wasted—but the choirboys sit apart, in the cool shade of the palms, away from local government in the form of Ralph and Piggy. Coconut shells lie scattered everywhere. Someone’s already flushed from drinking, jokingly pretending to be drunk on their half-juice, half-wine.

Jack sits on a fallen trunk: a coconut half in one hand, a half-eaten fruit in the other. He watches the camp, but from the corner of his eye he keeps track of Simon.

Simon stands at the water’s edge. His worn shoe nudges pebbles. Kick, kick, kick. He hasn’t touched the food. The wine—less than that.

Jack tightens his grip on the coconut until cloudy liquid sloshes over the rim.

“Roger. Maurice.”

He nods toward Simon. His voice is quiet, but edged with steel.

“Bring him here. Now.”

As the choirboys hurry off, Jack sets the coconut down. He remembers the church dining hall. Long tables. Bland food every boy in the choir hated, yet still ate. The choirmaster—a tall man in black—looming over Simon like a guard.

“Eat, child. For Christ’s sake, eat. The body needs strength so the soul can pray.”

Simon had picked at his food, pale, swallowing by force because the choirmaster wouldn’t leave until the plate was clean.

Back then, Jack had laughed. Whispered to Roger:

“Saint Simon—can’t even eat without supervision. Wants to be a martyr.”

It isn’t funny now.

They bring Simon over. Or rather, shove him along. He stumbles on flat ground but doesn’t fall—Maurice grabs his elbow, rough but in time. Simon lifts his eyes to Jack. There’s no fear in them. Just that same emptiness that irritates Jack more than anything.

“You’re not eating. Why?”

Simon says nothing. Looks straight through Jack, toward the hill where the sunset is dying.

“I asked you—why aren’t you eating? You answer when you’re spoken to.”

Jack steps forward. Then another. Now they’re face to face, the distance between them a gulf. One is wiry, sharp, alive with anger. The other—ghost-thin, fragile, as if one foot already in the grave.

At last Simon’s gaze shifts. He looks at Jack. For a long time. Then, very quietly:

“I’m not hungry.”

Something dark and sticky starts to boil inside Jack. He knows that look. Simon always looks like that when he’s made to do something he doesn’t want to do. Looks—and goes somewhere inside himself, into a place no one else can reach. Jack can’t reach it. Can’t read him. Can’t understand what’s going on in that—everyone says—broken head. That’s the worst part.

He holds himself back. For now. Takes a deep breath. Spins away, strides to the pile of fruit, grabs the ripest banana, nearly crushing it in his fingers.

He comes back. Jams it against Simon’s chest, almost into his face.

“Eat.”

Simon doesn’t even raise his hands. The banana drops into the sand. Jack looks at it. Then at Simon. Then back at the banana. He squeezes his eyes shut, as if fighting off a headache. Simon starts to lift a hand, opens his mouth—about to ask if Jack needs help—but stops himself.

“You—” Jack’s voice breaks into a rasp. “You want to die out here, Simon? Think your choirmaster’s coming back for you in a boat? Think Jesus is going to come down from heaven and feed you manna?”

He bends, picks up the banana, brushes the sand off. Offers it again—slower this time, more carefully, trying to match Simon’s pace.

“At church they stuffed you full. Forced food into you because without it you’re nothing. Without it you’ll drop dead when we go hunting. Without it you’ll fall into the fire and not even squeak.”

Jack looks into Simon’s eyes. There’s no answer there. Only the sunset reflected in his pupils.

Feeling Jack’s burning stare, Simon lowers his gaze and studies the sand.

“I’m not your choirmaster, Simon. I’m not going to stand over you and say prayers.”

He takes Simon’s hand, pries open the cold fingers, and places the banana in them. Closes Simon’s hand over it—hard, almost painfully.

“But if you faint tomorrow, I’ll leave you there. Got it? The beasts come at night. You want to be eaten alive?”

Simon looks at the banana in his hand. Then at Jack. Something flickers in his eyes—maybe a shadow of gratitude, maybe fear. Slowly he brings the banana to his mouth. Takes a small bite. Chews. Barely chews, as if forcing himself.

Jack exhales. Drops back onto the trunk, steadying himself so he doesn’t slide off. Picks up his coconut, takes a long drink. Looks toward the fire, where Ralph is explaining something to Piggy, waving his arms.

A small victory. Simon is eating.

Jack doesn’t look at him, but speaks loudly enough for everyone to hear:

“When you’re done, come get a coconut. The wine’ll give you strength. And remember, Simon…”

He turns his head. His gaze is heavy, like stones at the bottom of a lagoon.

“…there’s no church here. No choirmaster. There’s only us. And we won’t let you die, even if you want to. Because you’re part of the choir. And I’m its leader. We don’t leave our own behind. Got it?”

Simon says nothing. He chews. His eyes stare somewhere into the darkness between the palms. Jack waits for an answer. The choirboys wait. Even the wind seems to hold its breath. Silence. Only the waves whisper to the sand.

And then Simon’s voice, soft, almost inaudible:

❗️RU VERSION❗️

🌊⋆｡𖦹 °.🐚⋆❀˖°🫧

— Джек! Сюда! В этих фруктах — сок, сок! Я придумал! Мы вино сделаем... — говорит Роджер слегка смущённо, оглядываясь. — Мы, конечно, англичане и всё такое, но взрослых ведь нет!

Джек замирает с сорванным бананом в руке. Несколько секунд он смотрит на хитро прищуренного Роджера так, будто видит его впервые. Потом на его лице появляется медленная, опасная улыбка, вторящая ухмылке Роджера.

— Вино? — Он повторяет это слово по слогам, смакуя его, словно пробует на вкус, предвкушая, как сладкий напиток польётся по иссушённой глотке. — Англичане... Да. Мы англичане. Цивилизованные люди. Мы ходим в церковь по воскресеньям и чистим зубы на ночь.

Джек оглядывается на остальных детей. Они сбились в кучу под пальмой, жуют кисловатые плоды, косят глазами то на Джека, то на джунгли за спиной. Саймон, бледный как смерть, сидит, прислонившись к стволу, и смотрит куда-то в небо.

— Но взрослых действительно нет.

Джек подходит ближе к Роджеру и говорит тихо, почти шёпотом, но так, чтобы слышали все рядом:

— Ты знаешь, что делают с вином дикари? Они напиваются и пляшут вокруг костра. Теряют контроль. Становятся зверями.

Он смотрит на свои руки, испачканные банановым соком.

— А что делают с вином взрослые джентльмены? На званых ужинах. За длинными столами.

Он поднимает глаза на абсолютно бестолкового в вопросах этикета Роджера.

— Они пьют по глотку. И становятся... честнее. Говорят то, что думают на самом деле. Мой отец... В общем, сейчас о другом.

Джек вдруг резко выпрямляется и громко, на весь лес, кричит:

— Морис! Роберт! Тащите сюда все кокосы, какие найдёте. И ищите большую яму или камень с углублением!

Он снова поворачивается к Роджеру. В его глазах пляшут бесенята.

— Мы сделаем вино, Роджер. Но пить его будем... когда придёт время.

Джек срывает ещё один банан и надкусывает его, не сводя глаз с просвета между деревьями, где виднеется пляж и фигурка Ральфа, командующего у костра. Джек недовольно прищуривается.

Сзади раздаются неуверенные шаги, шаркающие по песку. Джек сразу понимает, кто это.

— Джек. Но ведь не просто так нельзя... — раздаётся неуверенный голос Саймона. — В церкви давали всего глоток и то... по особым случаям... Причастие...

Джек медленно поворачивается к лепечещему Саймону. Его пальцы, ещё минуту назад спокойно сжимавшие банан, сжимаются в кулак. Он смотрит на бледного мальчика — Саймон действительно кажется прозрачнее на этом ядовитом солнце.

— Церкви тут нет. Взрослых нет. Думаю, Бога на этом клочке земли тоже нет, — резко, отчеканивая каждое слово, говорит Джек.

Рыжий кривит губы. Он подходит вплотную и вдруг резким движением поправляет мантию Саймона — дёргает воротник, отчего тот вскрикивает и зажмуривается. Пальцы Джека задерживаются на тонкой чёрной ткани, разглаживают складки с пугающей, нарочитой аккуратностью.

— Какая красивая мантия, Саймон. Чистая. Почти как твоя душа, да?

Он отпускает воротник и отступает на шаг, но не разрывает зрительного контакта. Голос Джека тихий, вкрадчивый. Почти ласковый. Так разговаривают с больными детьми или с теми, кого собираются ударить. И непонятно, что из этого больше относится к Саймону.

— Ты упал в обморок, Саймон. Просто от жары. Просто потому, что солнце припекло твою святую головку.

Внезапно Джек наклоняется, приближая лицо вплотную к лицу Саймона.

— А знаешь, что будет, когда начнётся настоящий голод? Когда фрукты кончатся? Когда шторм смоет наши шалаши? Ты упадёшь снова. И можешь больше не встать.

Он выпрямляется и уже громко, для всех:

— Слабые умирают первыми, Саймон. Так устроен мир. Так устроена природа. —Затем, в разы тише, говорит под нос, — Джунгли, наверное, и не знают никакого Иисуса.

Джек берёт Саймона за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. Его пальцы холодные, несмотря на жару.

— Вино даст тебе силы! Согреет тебя ночью! А то дрожишь, как брошенный пёс! Ещё вино заставит твои руки перестать трястись. Если не переборщить, конечно... Так что не смей говорить мне, что детям нельзя!

Он отпускает лицо Саймона почти с брезгливостью и вытирает пальцы о свою мантию.

— Мы здесь не дети, Саймон. Мы здесь одни. Совсем без взрослых. И если ты хочешь выжить... если хочешь, чтобы твоя чистая душа ещё пожила в этом грязном теле... — Он отворачивается к зарослям и Роджеру, стоящему там, давая понять, что разговор окончен, — ...ты будешь пить, когда я скажу. И будешь благодарен.

<...>

Вечер опускается на остров быстро. Небо из золотого становится багровым, потом синим. Костёр на пляже уже разожгли — Ральф не зря старался, — но хористы сидят отдельно, в прохладной тени пальм, подальше от местного самоуправления в лице Ральфа и Хрюши. Вокруг валяются скорлупки от кокосов. Кто-то уже раскраснелся от выпитого и в шутку притворяется пьяным от этого недосока-недовина.

Джек сидит на поваленном стволе: в одной руке кокосовая половинка, в другой — недоеденный фрукт. Он смотрит в сторону лагеря, но краем глаза следит за Саймоном.

Тот стоит у самой кромки воды. Нога в стоптанной туфле пинает гальку. Пинает, пинает, пинает. К еде не притронулся. К вину — тем более.

Джек сжимает кокос так, что мутная жидкость плещется через край.

— Роджер. Морис.

Он кивает в сторону Саймона. Голос тихий, но в нём звенит железо.

— Приведите его. Живо.

Пока хористы бегут, Джек ставит кокос на землю. Вспоминает церковную столовую. Длинные столы. Постная еда, от которой воротит нос любой мальчишка в их хоре, но всё равно едят. Регент — высокий мужчина в чёрном — стоит над Саймоном, нависая как страж.

«Ешь, дитя. Христа ради, ешь. Телу нужна сила, чтобы душа могла молиться».

Саймон тогда ковырял ложкой, бледный, и глотал через силу, потому что регент не уходил, пока тарелка не пустела.

Джек тогда смеялся над этим. Шептал Роджеру:

«Святой Саймон, даже жрать без присмотра не может. Хочет мучеником стать».

Сейчас не смешно.

Саймона подводят к Джеку. Точнее — подталкивают. Он спотыкается на ровном месте, но не падает: Морис поддерживает за локоть, грубо, но вовремя. Саймон поднимает глаза на Джека. В них нет страха. В них та самая пустота, которая бесит Джека больше всего.

— Ты не ешь. Почему?

Саймон молчит. Смотрит куда-то сквозь Джека, на гору, где догорает закат.

— Я спросил: почему ты не ешь? Отвечай, когда тебе задают вопрос.

Джек делает шаг. Ещё один. Теперь они стоят друг напротив друга, и разница между ними — пропасть. Один — жилистый, злой, полный жизни. Другой — прозрачный, как призрак, тощий и будто бы стоящий одной ногой в могиле.

Саймон наконец переводит взгляд. Смотрит на Джека. Долго. Потом тихо, очень тихо:

— Я не голоден.

Джек чувствует, как внутри закипает что-то тёмное, липкое. Он знает этот взгляд. Саймон так смотрит всегда, когда его заставляют делать то, что он не хочет. Смотрит и молчит. И уходит в себя — в тот внутренний мир, куда никто не может войти. Джек не может туда войти. Не может прочитать его мысли и понять, что творится в его, как все думают, больной башке. И это бесит больше всего.

Он сдерживается. Пока сдерживается. Делает глубокий вдох. Резко разворачивается, подходит к куче фруктов, хватает самый спелый банан, чуть не давя его пальцами.

Возвращается. Сует банан Саймону в грудь, почти в лицо.

— Ешь.

Саймон даже не поднимает рук. Банан падает в песок. Джек смотрит на банан. Потом на Саймона. Потом снова на банан. Он крепко зажмуривает глаза, словно мучаясь от головной боли. Саймон протягивает руку и раскрывает рот, готовясь спросить, нужна ли ему помощь, как вдруг одёргивает её.

— Ты... — голос Джека срывается на хрип. — Ты что, хочешь сдохнуть здесь, Саймон? Думаешь, твой регент приплывёт за тобой на лодке? Думаешь, Иисус спустится с небес и накормит тебя манной небесной?

Он наклоняется, поднимает банан, стряхивает песок. Снова протягивает Саймону — медленнее и осторожнее, стараясь подстроиться под него.

— В церкви тебя пичкали силой. Запихивали в тебя еду, потому что без неё ты — пустое место. Без еды ты упадёшь замертво, когда мы пойдём на охоту. Без еды ты свалишься в костёр и даже не пикнешь.

Джек смотрит в глаза Саймону. В них нет ответа. Там только закат, отражающийся в зрачках.

Почувствовав прожигающий взгляд Джека, Саймон опускает глаза и начинает пристально изучать песок.

— Я не регент, Саймон. Я не буду стоять над душой и читать молитвы.

Он берёт руку Саймона, разжимает холодные пальцы и вкладывает в них банан. Сжимает его ладонь поверх фрукта — с силой, почти до боли, — Но если ты упадёшь в обморок завтра — я оставлю тебя лежать. Понял? Звери придут ночью. Ты хочешь, чтобы тебя съели живьём?

Саймон смотрит на банан в своей руке. Потом на Джека. В его глазах мелькает что-то — может быть, тень благодарности, может быть, страх. Он медленно подносит банан ко рту. Откусывает маленький кусочек. Жуёт. Еле жуёт, будто через силу.

Джек выдыхает. Плюхается обратно на ствол, ужерживая равновесие, чтобы не скатиться. Берёт свой кокос, делает большой глоток. Смотрит в сторону костра. Там Ральф что-то объясняет Хрюше, размахивая руками.

Маленькая победа. Саймон ест.

Джек не смотрит на него, но говорит громко, чтобы слышали все:

— Когда доешь — подойдёшь за кокосом. Вино даст тебе силы. И запомни, Саймон...

Он поворачивает голову. Взгляд тяжёлый, как камни на дне лагуны.

— ...здесь нет церкви. Здесь нет регента. Здесь есть только мы. И мы не дадим тебе сдохнуть, даже если ты сам этого хочешь. Потому что ты — часть хора. А я его глава. Мы не оставляем своих. Понял?

Саймон молчит. Жуёт. Глаза смотрят куда-то в темноту между пальмами. Джек ждёт ответа. Хористы ждут ответа. Даже ветер, кажется, стих. Тишина. Только волны шепчутся с песком.

И тихий, почти неслышный голос Саймона:

Сделай меня птичкой, Бог

🗝🗝🗝

Всем привит, я первый день в тумба юбме и чувствую себя как-та так:

🌊⋆｡𖦹 °.🐚⋆❀˖°🫧