Тоха

[альтернативная история Наруто]

Глава 2

Ребёнка назвали Наруто. Так решила Кушина перед смертью, и Минато, успевший лишь кивнуть в сторону окровавленного свёртка, не возражал. Через минуту его не стало.

Третий Хокаге, когда ему доложили о случившемся, долго смотрел в окно. За стеклом догорала Коноха — дым, руины, стоны раненых. Где-то посреди этого хаоса лежал младенец, в чьём животе только что запечатали Девятихвостого. Сын Четвёртого. Наследник. И оружие.

— Как запишем? — спросил советник, перебирая бумаги.

Третий помолчал. Фамилия Намикадзе слишком громкая. Враги, оставшиеся после войны, охотились бы за сыном Четвёртого. Завистники — травили. А внутри деревни любой клан, получивший такого ребёнка, усилился бы до опасной черты.

— Запишите его как Узумаки Наруто, — сказал Хокаге. — Пусть носит фамилию матери.

Советники закивали. Никто не спорил.

Дальше начались споры. Многие кланы хотели усыновить сына Четвёртого — это и честь, и влияние, и возможность вырастить сильного ниндзя под своим крылом. Но ребёнок был ещё и джинчурики. «Нельзя отдавать в кланы — станет оружием в чужих руках», — говорил один. «Нельзя оставлять без присмотра — Девятихвостый принадлежит деревне», — возражал другой. Кто-то шептал про «избавиться», но вслух не произносил.

Третий слушал и молчал. Он помнил ту ночь. Помнил, как перед смертью Кушины из тьмы выплыла гигантская голова с тысячей глаз. Видел давление, от которого у него до сих пор ныли кости. Он не знал, что это было, но понимал: за этим мальчиком уже присматривают. И не люди.

— Определите его в детдом, — сказал он наконец. — Будет жить как обычный ребёнок. А там посмотрим.

Советники переглянулись, но спорить не стали.

Так Наруто оказался в казённом здании на окраине Конохи — с облупившейся краской на стенах и вечно хмурыми воспитательницами, которым платили ровно столько, чтобы они не уходили, но не настолько, чтобы улыбаться.

Когда его принесли в свёртке, воспитательница, принимавшая младенца, поморщилась, разворачивая ткань — и замерла.

На левом плече мальчика, чуть ниже ключицы, было пятно. Не родимое пятно в обычном смысле — не тёмное, не выпуклое. Оно было серым, с едва заметным зелёным отливом, и по форме напоминало свернувшуюся кольцами сколопендру. Тонкую, длинную, с множеством крошечных ножек, которые будто шевелились, когда свет падал под определённым углом.

— Что это? — спросила она у медсестры.

— Не знаю. Может, родимое. У Узумаки всякое бывает.

Пятнышко не болело, не чесалось, не мешало. Но люди, которые брали Наруто на руки, почему-то старались держать его подальше от себя. Не осознанно — просто им становилось не по себе. Как будто от этого ребёнка исходило что-то тяжёлое, давящее, от чего хотелось отстраниться.

Никто не связывал это с пятном. Никто не хотел на него смотреть.

Только одна из воспитательниц, самая старая, видавшая виды, как-то раз заметила странность. Она смотрела на спящего Наруто, и пятно на его левом плече было чётким, отчётливым — серая сколопендра с зелёным отливом. Она отвернулась за тряпкой, а когда посмотрела снова — пятна на плече не было. Оно переместилось на лопатку, в тень, где свет падал слабее.

Воспитательница моргнула. Пятно снова было на плече, будто никуда и не двигалось.

— Показалось, — прошептала она.

Не показалось.

Маленькая сколопендра, та самая, что отделилась от уходящей тьмы Старейшины, не просто заползла в свёрток. Она вплавилась в кожу новорождённого, стала живой печатью, частью его тела. Когда кто-то смотрел прямо на неё, она замирала, притворяясь обычным родимым пятном. Но стоило взгляду отвлечься — она переползала туда, где темнее, где её не видно. На спину, под лопатку, на внутреннюю сторону руки. Туда, где никто не искал.

Она ждала. Ждала, когда Наруто подрастёт. Когда задаст правильный вопрос.

И никому в Конохе не было до этого дела.

[альтернативная история Наруто]

Глава 1

Она не знала, кого зовёт.

Кушина лежала на холодной траве за пределами Конохи. Кровь на её руках смешивалась с вечерней росой, а под боком, в свёртке из старого плаща, кричал младенец. Она родила его только что, сама, без медиков, без помощников — потому что рядом был только муж, а у него были дела поважнее.

Минато стоял в десятках метров отсюда. Он складывал печати, и земля дрожала от его чакры. Девятихвостый, которого только что вырвали из неё, крушил Коноху. Хвосты вздымались над крышами, как живые горы. Крики, дым, запах гари — всё это доносилось сюда, на окраину, приглушённое расстоянием, но от того не менее страшное.

Кушина знала, что умрёт. Чакра утекала из неё вместе с кровью, печать на животе, только что освободившаяся от биджу, трещала и плавилась. Она чувствовала, как тело сдаёт — медленно, уверенно, безжалостно. И у неё было только одно желание перед смертью: спасти сына.

Она не верила Третьему. Никогда не верила. Всю жизнь, пока была джинчурики, она чувствовала на себе взгляды — советников, медиков, старейшин. Не на неё смотрели. На оружие. На контейнер. Третий был не злым, нет — он был слабым. А слабость власти хуже жестокости: она позволяет другим вершить подлости, прикрываясь именем Хокаге.

Поэтому Кушина не стала просить его защитить ребёнка.

Она вспомнила древние ритуалы Узумаки — те, о которых говорили шёпотом, те, что не использовали веками. Призывы туда, откуда никто не возвращается. Пакты с тем, что старше любых биджу.

«Ты не знаешь, кого зовёшь», — предупреждали старые свитки.

«Мне всё равно», — подумала Кушина и начала складывать печати на пустом животе.

Кровь, которая должна была пойти на печать Узумаки, уже почти вся вытекла. Но остатков хватило. Последняя печать легла на траву под ней — невидимая, жгучая. И тогда мир вокруг изменился.

Сначала никто этого не заметил. Даже Минато, поглощённый битвой с Девятихвостым, не почувствовал ничего — слишком далеко, слишком много шума. Но тьма пришла. Не из земли — из воздуха. Она начала сгущаться в нескольких метрах от Кушины — тонкая дымка, похожая на туман, маслянистый и холодный. От этого тумана пахло сырой землёй, древней пылью и чем-то ещё, отчего у живых существ перехватывает дыхание.

Туман сворачивался в спирали. Поднимался вертикально. А потом из него начала проступать голова.

Гигантская. Размером с половину Конохи, не меньше. Хитиновые пластины покрыты рунами, которые никто не мог прочесть уже тысячу лет. Тысячи глаз — чёрных, пустых, как колодцы, и в каждом отражался ужас. Два длинных усика шевелились, вбирая в себя чакру, страх, боль — всё, что скопилось в воздухе за эту ночь.

Девятихвостый, только что разбивший очередное здание, замер. Он почувствовал не угрозу — старшинство. Ту, кто была здесь задолго до того, как первые биджу научились ненавидеть.

Старейшина.

Кушина не знала этого имени. Оно пришло само — в тот миг, когда давление гигантского тела накрыло поляну, вдавливая траву в землю. Давление не коснулось её — печать Узумаки создала вокруг неё невидимый кокон. Но Минато на мгновение споткнулся. А ниндзя, сражавшиеся где-то в городе, почувствовали, как их внутренности сжались от ледяного ветра, которого не было.

Старейшина открыла рот. Звука не вышло. Но голос раздался в голове Кушины — скрежет миллиона хитиновых ног, шёпот осыпающейся листвы, стон земли под грузом веков.

— Ты позвала, дитя Узумаки. Чего ты хочешь?

Кушина смотрела на парящую в столбе чёрного тумана голову. Ей хотелось плакать. Или смеяться. Она позвала монстра. Монстр пришёл.

— Защити моего сына, — сказала она, кивнув на кричащий свёрток. — Не дай ему умереть. И когда он спросит правду — расскажи ему. Обо мне. О нас. О том, что мы сделали.

— Ты не уточняешь, как защищать.

— Знаю, — усмехнулась Кушина, и кровь потекла по подбородку. — Вы найдёте лазейку. Но он выживет. Я знаю ваш род.

Тысячи глаз моргнули. Усики — те, что длиннее, — отделились от тумана и коснулись лба младенца. Мальчик вдруг перестал плакать. Открыл глаза — синие, как у отца. И посмотрел прямо в чёрную пустоту глаз Старейшины.

— Пакт принят, — сказала та.

Тьма начала сворачиваться. Голова медленно утонула обратно в вязкий туман, который сжимался, исчезал, превращался в ничто. Ветер, стихший перед появлением, снова подул. Давление отпустило.

Минато — он почти ничего не заметил, слишком занятый битвой с лисом, слишком далёкий, — закончил складывать последние печати. Он уже знал, что техника стоит ему жизни. Когти Девятихвостого вонзились в его спину в тот же миг, когда последняя печать легла на живот младенца. Лис с воем втянулся в тело новорождённого, а Минато упал рядом с женой, на холодную траву. Он успел только взглянуть на сына — один раз, мельком, сквозь пелену дыма и крови — и прошептать:

— Прости, Наруто.

И закрыл глаза.

Кушина уже не дышала. Она умерла минуту назад, сжимая пустой свёрток.

Так Четвёртый Хокаге и его жена — Узумаки Кушина — погибли оба, защищая Коноху и своего сына.

Рядом, на траве, лежал мальчик. Его назвали Наруто. Он кричал — от голода, от холода, от чужой ярости, которая только что поселилась у него в животе. И никто не заметил, как из уходящего тумана отделилась маленькая тень — размером с ладонь, серая, с зелёным отливом. Она бесшумно скользнула в свёрток, прижалась к влажной коже младенца у левого плеча — и вплавилась. Стала родимым пятном в виде свернувшейся сколопендры.

Живым. Тёплым. Оно мерцало во тьме, и никто этого не видел.

Через несколько минут подбежали ниндзя. Увидели два тела и одного младенца. Кто-то заплакал. Кто-то побежал за Третьим Хокаге.

Маленькая сколопендра на плече Наруто замерла, притворяясь простым пятном, и приготовилась ждать.

Если есть желание помочь пишите

Possible Rain world project <- in development If you want to help, please write