Когда входит Фёдор в зал, головы не сразу к нему оборачиваются. И даже не тогда когда он скидывает с плеч красный кафтан, расшитый золотой нитью. Сбрасывает прямо на пол, туда, где прошлись сегодня десятки ног и подошвы липнут от пролитой медовухи. Ласковый мех норки, должно быть, сразу прилипает к дереву и не отдерёшь его, разве что оставив половину. Федора это мало заботит, знает ведь: после сегодняшнего пожалует ему царь новый. Ещё и не такое пожалует.
- Эй, - повелительно кивает он музыканту с гуслями, - Играй плясовую.
Голос у него громкий, и тогда только несколько бояр оборачивают к нему головы, раскрыв рты в немом изумлении. Смотрят так, а потом перешёптываться начинают. До чего докатился, ай? Оно и конечно: всякое они видывали в залах этих, но чтоб сам любовничек царский добровольно, не в наказание какое, так вырядился и на пир пришёл. Фёдору это до лешего, как и обычно: он только на царя глядит. Ждёт, пока и тот на него посмотрит. И дожидается.
Иван поворачивает голову, отстраняется от Серебряного. Смотрит и диву даётся: стоит перед ним Фёдор в девичьем летнике, и где только нашёл по размеру. Ведь Федька его считай без малого больше двух с половиной аршинов будет. Летник-то небесный, не багряница, что обычно носит, почитай-то и сливается с его молочной кожей. Весь расшит сапфирами как есть. А под ним рубаха серебристого шёлку. Ух, казны разоритель! Иван было начинает злиться: как себе позволил, что удумал, являясь на пир в таком. Фёдор видит его взгляд и опускает глаза в пол, словно девица, только длинные тени от ресниц ложатся на щёки, а улыбка, знай, ползёт аки змея. Вот, смотри царь, весь твой – делай, что возжелаешь. Душно в зале и румянец проступает на лице, а на голове у него венчик, замечает Иван. Плясать ведь собрался, знамо, чтобы волосы в глаза не лезли. Кудри-то у него едва до плеч не… Смягчается взгляд его, и Федька – василиск треклятый, знает об этом, выплывает в серёдку залы.
Музыка вступает медленно, как и положено. И Басманов успевает бросить взгляд из под приподнятого в такт плеча сначала влево – на Ваську Грязного, потом и вправо – на Курбского. Васька скалится в ответ, а Курбский… Что с него взять? Идёт весь красными пятнами. А затем вскидывает голову Фёдор и встречается с чёрным взглядом царя. Ох, и достанется ему, как пить дать, достанется. Да только мало он чего боится, окромя того что вдруг царь к нему остынет. Медленно ведёт он бёдрами, знает: и под летником это разглядеть можно.
Зала наполняется людьми, совсем не протолкнуться. Но он этого не видит, кружится один раз, другой… Ускоряется музыка и в последний раз он чуть замирает, рука падает от его груди до бедра, повисает безвольно, словно выронил он что-то, сердце своё выронил прямо на пол перед царём. А затем, аккорд, другой, начинает Фёдор отбивать каблучками по деревянному полу всё быстрее и быстрей и быстрей. Взлетает подол, видно, как быстро двигаются его ноги, догоняя мелодию, топчут сердце, брошенное. Пляши, Федька, пляши. Руки в бока, каблук, мысок, движение плеча, каблук, мысок. Толпа ревёт, палаты дрожат, танцует Федька Басманов. Хлопает Вася Грязной, хлопает Вяземский, хлопает и сам царь.
Каблук, мысок. Столы гудят и трясутся. Это уже не музыка, это безумие. Всё качается, дрожит пламя факелов и свечей, пол под ногами, но он пляшет. Его тёмные волосы танцуют у его лица и на его плечах. Даже лик царя дрожит и смазывается перед его глазами, дрожит целый свет. Выкатывается перед ним Грязной, не выдерживает, ноги сами несут в пляс. Туда, к Федьке, где быстро вздымается, словно волны, подол его голубого платья, блещутся блики сапфиров на гладком шёлке, в его чёрных волосах. Он выкидывает коленца, вокруг него и Федька смеётся заливисто, запрокинув голову, что камни в его венчике сияют прямо на нежной коже лба. Они смотрят друг на друга в мимолетные мгновения быстрых движений. Вот едет на коне Фёдор, в руке его чья-то голова, застывший взор обращён к небу. Пляши, пляши, быстрее, быстрее. Ещё музыки! Каблук, мысок.
Дрожат стены. Вот стоит Василий в снегу по колено, только это и не снег вовсе… Разве ж бывает снег красным? Багряным, как фёдоровы одежды, что он при царе носит. Пляши, танцуй! Вася смотрит, как Федька кружится, выбрасывает перед собой руки, шея его влажная. Серый шёлк потемнел до самой груди. Они оба смеются, белые федькины зубы, словно у тех собак, чьи головы они у седла возят. Царь смеётся, хлопает в ладоши. Вот так позабавили! Стучит-гудит пол у них под ногами, словно того и гляди прямиком в ад провалятся. Ах, да разве ж мы уже не в аду, Феденька, солнышко ясное? Струны гуслей надрываются, взметаются ввысь до самых небес высокие ноты, диким пламенем. От свирелей свист в ушах, словно от быстрой скачки, словно проносишься мимо перевёрнутых навзничь обозов. Звенят бубенчики у Фёдора на поясе, словно монеты рассыпаются из вспоротых в погребах мешков. Ни о чём не думай, Феденька, только пляши. Мелькают лица знатные, сливаются в одну линию, в светлое месиво. Видит он и собственную казнь, смерть отца. Да разве ж это важно? Только музыка сейчас. Пляши!
Глаза у Васьки совсем чёрные, жарко ему, мех на шубе ходуном ходит, только он и не думает скидывать её. В один момент исчезает всё, словно в абсолютной тишине, стоят они здесь друг напротив друга, только оба знают, что там-то всё продолжается, что несут их ноги быстро в ритм, улюлюкают бояре, исходят потом музыканты царские. Заканчивают пляску одновременной дробью каблуков, не отрывая друг от друга глаз. Дышат оба, распалённые. Волосы федькины прилипли к щекам чёрными щупальцами. Такие точно утягивают Василия каждую ночь на самое русалочье дно. Палаты заполняются единым криком, взрываются рукоплесканиями.
- Эх, Федька, дьявол! – а тот, знай себе, усмехается своей паскудной усмешечкой, - Как надоест разбойничать, пойдём в миру плясками зарабатывать!
Федька тяжело дышит, неровно, не может произнести ни слова. Затем поворачивает голову к царю, оставляет Василия, поднимаясь к трону. Там бухается на колени, нежно беря его руку. Принимает ласки, смеётся захлёбываясь. По щекам текут слёзы.
amandla
izzy806
theartofmadeline
stormborns
