03:45 - No sleep

У Алисы были ореховые глаза. Это в маму — больше фундук, чем арахис. У Алисы были веснушки, разбросанные по лицу, плечам и ногам. Это в папу — скорее мелкая морось на стекле окна, чем россыпь звёзд. У Алисы было детство — это во всех счастливых детей, родившихся в полных семьях. А потом лето, индюшки, отправление к тётушке на юг, сок от помидоров на велосипедках. А потом оно разбилось.

На прожаренном солнцем асфальте валялась дохлая ящерица. Алиса замерла на мгновение — и перешагнула. От асфальта шёл жар. Она заметила только, что у ящерицы не было хвоста. Обрубок. Потерянная конечность. «Совсем как я», — подумала Алиса, вынимая из кошелёчка на поясе горсть семечек. Она не знала, умерла ящерица от солнечного удара, отвалившегося хвоста или неминуемой, но случайной катастрофы. В любом случае, такие вещи перестали её трогать. 

У одиннадцатилетки заржавело сердце. Нет-нет, подождите, не прямо чтобы до каждого винтика, всего лишь коррозия, поверхностная, едкая, но не совсем уж смертельная. Такие вещества оттираются со временем — и усердием. Иногда. Иногда, подобно заразе, пробираются в самую суть, оплетают каждую клетку и застывают на веки вечные. 

Шкурки от семечек летят на землю, оставляя за ней след. Попервой, когда ещё не изучила здешних мест вдоль и поперёк, семечковые дорожки были ей подспорьем, ведущим к дому. Нет-нет, подождите, «дом» — это что-то на иноземном, утерянном, забытом, противном до гримасы. Семечки вели к тётиному дому. Вот так, конечно, всё на своих местах. Именно к тётиному. 

Сейчас подсказки Алисе были ни к чему, но щёлкать зёрна подсолнуха уже стало привычкой — на передних зубах стали появляться щербинки. Она топала под июньским солнцепёком уже даже без детского неуёмного протеста, шагала, как местная, чуть лениво и до бесстрашия безразлично, — за домашним коровьим молоком. Тётя отправила. Описала зелёный забор, куст мелких красных роз у лавочки, по примерным Алисиным прикидкам — где-то на соседней улице. Оказалась не совсем права: топать пришлось дальше, почти что к окраине станицы. Но это, как ни крути, совсем-совсем логично, — там как раз, за липами, разрастаются вдаль луга, самое место для пашни коров. Ну, вообще-то всего одной — зато какой! Кормит едва ли не всю станицу. Тогда Алиса ещё не знала, что не только у тёть Тони есть корова. До некоторых деталей детям нет дела. 

Если ступить на асфальт босой ногой, можно узор жаркий заиметь. Асфальта тут немного, он израненный — ну, не как ящерица, конечно, однако всё же, — истёртый, но не до гладкости, а оголения отдельных камушков. Асфальт с ребристой поверхностью. Южная станица. То ли ещё будет.

Алиса поудобнее обхватила баллон молока, отдала смятую купюру с запахом семечек в женские, натруженные руки, и побрела обратно. Домашнее молоко действительно иное, не то что в городских пакетах. На этом поверху плавает сливочный от густоты, желтовато-масляный слой — сливки. Самое вкусное, что Алиса ела с хлебом. Тётя бережно собирала их ложечкой с поверхности и сливала в блюдце — специально, чтобы Алиса туда макала отломанный кусочек буханки. Они могли даже не говорить, просто исполняли привычные действия, безопасные, выверенные, по-бережному осторожные. Тётя лишь иногда легонько гладила Алису по голове, проходя мимо.

Они, подобно кораблям в открытом море, изучали друг друга на расстоянии. Делали шаг — кажется, всё в порядке? Бока целы. А если с этой стороны? Зацепило. Больше туда не соваться. Они искали ходы, какими ступать безопасно, примеривались своими кормами и бортиками, чтобы не счесать там, где ещё свежо, и не пробить дыру там, где до сих пор невинно и мягкотело живо.

Месяц на третий Алиса начала помогать тёте делать настойки — яблок в огороде созревало с излишком, неподъёмным к поеданию даже четырьмя ртами. Варенье — забродившее ли, просто годами стоявшее в погребе ли — соседи отдавали даром. Даром — значит за бутылочку, это само собой разумелось. Подпорченные фрукты да ягоды — от падения ли, от перезревания на ветке или перегревания на солнце ли, от вредителей ли — сносили тоже за так, может даже ничего в ответ не ждали. Поди их разбери.

Алиса тёте много с чем помогала, но настойки — её любимое. Кисловатый запах, окутывавший самогонную установку, кроны яблонь над входом в сарай, деревянный стол, о который не грех поймать занозу, опилки на полу, железный таз с собранными зелёными плодами антоновки, тётушкино кресло с жёлто-лиловой обивкой, где она в ожидании читает энциклопедии. Алиса всё могла предвидеть, но опилки?.. Эта загадка не будет давать ей покоя всю жизнь. Перегонный аппарат временами булькал и издавал капель, словно живой, — первое время Алиса пугалась его, как дикого зверя. Уж что-что, а способность бояться она не утратила, пусть и мастерски играла бесстрашную. В конце концов, хоть во что-то же ей нужно было играть, когда все иные игры разом потеряли смысл.

Прежде Алиса с ума сходила от мятных чупа-чупсов — оттого в классики играла лучше всех, они ставили на кон небогатый конфетный улов. Играла в дочки-матери искусно. Была одной из немногих, кто ни разочка не ступал на лаву. Она бы и рада снова поиграть, да как-то не выходит.

«Ты можешь молчать, — как-то сказала тётя, — конечно можешь, если так легче. Помни только, что душа молчать не умеет».

Детство ласково растило её улицей, горячим маминым супом с фрикадельками на обед, прыжками через резиночку и добрыми, хоть и задиристыми друзьями со двора.

А потом её детство, в одночасье, визгливо, отрезвляюще разбилось — вместе с родителями, если точнее.

Она кинула индюшкам горсть зерна — мелкий дождик ударился о землю. Красные бородки затанцевали и с гоготом ринулись в бой. Алиса вздохнула — это у неё в тётушку, скорее молчаливое, стойкое смирение, чем безнадёжное молчание.

Индюшки голосили ей в такт.

У них все ладошки были в малине. Неубранная, раскидистая трава царапала голые детские ноги, но — как всё мирское в детстве — это их мало волновало. Ая сидела на коленях под самым кустом, медленно снимая ягоды с веток. Полоса кустов тянулась, казалось, бесконечно.

Герман возился с велосипедной цепью. Пылкое солнце раскаляло зелёную раму. Пахло прогретой землёй.

— Сколько ты ещё будешь возиться? — Марик бросил горсть малины в ведро. — Бабушка тебе по шее надаёт.

— Не надаёт, — Герман широко улыбнулся, верхний передний левый зуб ещё не вырос, — вы ж всё соберёте.

— Только если я не настучу, — Ая перевернула кепку козырьком назад и сощурилась, глядя на брата.

— Ты не ябеда.

— Марик, не помогай ему!

— Тебе же хуже, — Герман снова принялся крутить руками педали, но цепь опять слетела. — Стукачку в доме не потерпят.

— Как и лентяя.

Она посмотрела, как Марик шустро срывает малиновые комочки, связка цветных бисерных браслетов у него на левом запястье чуть шуршала.

— Как и вруна, — чуть погодя, добавила она.

Дедушкины перцы жарились на солнце. Красные бока глянцево сияли. Светло-салатовые вытянутые конусы, казалось, ещё чуть-чуть и покроются тёмными полосками, как от гриля.

Они передвинулись ещё на пару кустов вперёд, до деревянной будки оставалось четыре остановки — затем новый ряд. Из милосердия пса отвязывали на время зенита, пусть бы животинка где в теньке полежала да на сквозняке, а не задыхалась в духоте четырёх будочных стен.

— Спорим, — крикнула Ая брату, — я поставлю цепь на место за минуту.

— Мечтай!

Ая вскочила. Толстая русая коса ударилась о поясницу.

— Отойди!

Она в три прыжка оказалась рядом с братом и шлёпнула его по плечу. Германовы пальцы испещрены чёрными мазутными следами. Там, под этим рисунком, мягкая кожа пальцев покраснела и ещё хранила вмятинки от звеньев цепи, когда он крепко хватался за неё в надежде усмирить.

Он уступил место сестре. Вытер руки о шорты, даже не задумываясь.

Ая прикусила кончик языка, старательно натягивая цепь на колесико.

— Так и будешь пялиться?

Он прохрустел шлёпанцами по земле до синего ведёрка и зачерпнул горсть малины. Медленно шёл обратно к перевернутому вверх-тормашками велосипеду, наблюдая, как Ая над ним колдует.

Велосипед был общим, но так получалось, что первенство ездить на нём вечно доставалось Герману — там всё честно: кто первый сел, того и конь. И он этим изрядно пользовался. Ая же каждый раз так злилась, что пинала пень, оставшийся от орешника, — он ютился, как и всегда с тех пор, как его срезали, около гаража, уже обросший плющом. Ещё немного, и ей точно купят свой собственный, отдельный велосипед.

Воздух вокруг них, как будто запотевшее стекло, мутил взгляд. После полудня вся округа плыла и плавилась. Мариков отец всё шутил, что принял конопляное масло. Они тогда ещё смутно понимали, что это значит, но было очень смешно.

Рыжее пятно мелькнуло в зелени листьев. Герман резко обернулся:

— Выходи!

— А я и не прячусь, — девчоночий голос донёсся из-за низкого соседского забора, а потом появилась она, звонко пришлёпывая чёлку цветными заколками.

— На каникулы приехала? — Герман засыпал в рот все ягоды, что остались в ладони.

У Аи ничего не получалось, так что она была даже рада появлению ещё одной девчонки. Отвлечь Германа не так-то просто. Марик искоса наблюдал за ней — единственный, кто был занят делом, хотя это вообще-то он в этом огороде гость. Их бабушки дружили ещё с молодости, когда юными пигалицами скакали по злачным местам и лелеяли мечту покорить мир. Получается, дружба передалась им по наследству.

— Погостить к тётушке, — она на треть выглядывала из-за забора.

Марик тихонько подобрался к Ае, цветной бисер на его запястье замелькал так ловко и умеючи, что та даже удивилась. У Марика уже тогда были длинные тонкие пальцы — хотя это и не самый важный параметр. Бабуля его была дамой деловитой, интеллигентной, вкусом не обделённой — к искусству имела тягу прочную.

— Главное попасть звеньями на звёзды системы, — прошептал он, — вот тут придерживаешь и плавно за педаль тянешь.

Цепь легко встала на место.

— Спасибо, — одними губами произнесла Ая, мягко улыбаясь.

— Я тебя раньше здесь не видел, — Герман подошёл поближе к забору, разглядывая новую соседку.

— А я раньше и не приезжала.

Девчонка, как и они сами, не старше одиннадцати, с интересом заглядывала Герману за плечо. Его светло-русые волосы золотились на солнце.

— У тебя рыжий папа или мама?

Она едва заметно скривилась:

— Оба.

За её спиной игриво голосили индюшки. Пышнопёрые, с ярко-красными бородками, они бродили между яблонями.

— Ну вот, — Ая перевернула братский велосипед на колёса, — кажется готово.

Герман развернулся на пятках. Резиновые шлёпанцы заскрипели.

— Дуришь!

— Сам проверь!

Марик снова сидел у ведёрка с собранной малиной, смуглые коленки доставали почти до подбородка. Все внимательно следили, как Герман садится на велосипед, медленно, с серьёзным видом ставит ногу на педаль. Соседская девчонка упирается подбородком в деревяшку забора, похожа на кошку, выслеживающую добычу, но не из желания убить, а так, ради забавы.

Колёса делают несколько оборотов по земле, шины подминают под себя почву, та хрустит, как кукурузные хлопья, иссушенная летним светилом. На пятом обороте цепь слетает и Герман, успев среагировать, приземляется на ноги.

Они смеются. Индюшки возбуждённо подхватывают и трясут брюшками, бегая.

— Вот поэтому, — Герман ткнул пальцем в Аю, — велик тебе и не достаётся!

— Как будто ты сам умеешь… — она почти кричала.

— Я могу легко сделать, — послышалось тихо.

Они обернулись на соседку.

— Думаешь он доверит свой велик какой-то девчонке? — Это Марик, он хитро улыбался.

— Ага, разбежалась, — Герман слез со своего железного коня.

— Ну или можешь ещё три часа на это потратить, — ехидно бросила та, — да, я считала.

Герман скорчил мину.

— Это и мой велик тоже, — Ая взяла пустое ведро, которое уже должно было быть набитым ягодами, перевернула его и села сверху. — Пусть попробует.

— Ты уже попробовала, — Герман снова пытался накинуть цепь.

Ая с Мариком переглянулись, стараясь не улыбаться.

— Девчонки на такое не годны, — Марик забросил малину в рот и сощурился на солнце.

— Давай пари, — Герман бросил взгляд через плечо. — Если у тебя не выгорит, должна будешь обняться.

Все снова засмеялись. Ая кинула в брата малиной:

— Ты настолько в неё не веришь?

— А если получится, должна буду поцелуй, — девчонка взобралась на заборчик.

— Продешевил, — протянул Марик, подыгрывая.

Она спрыгнула на их землю, салатовые леггинсы и топик с Бритни Спирс. Опускается перед велосипедом, на ногтях — розовые блёстки, умело накидывает цепь и встаёт.

— Ну давай, — кивок в сторону Германа от сестры.

— Я уже раз доверился девчонке, — он цепким взглядом упирается в Аю, — теперь твоя очередь.

— Это твоё пари!

Ая сидела на ведре, подперев руками подбородок.

— Так это и твой велик тоже!

У Германа на губах — улыбка победителя. Он ставит своего коня как положено и ждёт.

— Только медленно давай, — негромко тянет Марик. Больше не улыбается.

Ая крепко держит руль, прикусывает кончик языка, выдыхает. Солнце печёт плечи, хотя казалось, что сильнее уже быть не может. Крутит педали — почти так же, с тем же нажимом, тем же движением ноги, с тем же чувством, как и брат.

Цепь стоит, как влитая. Ая делает несколько небольших кругов и возвращается к ним. Соседка стоит довольная — утереть нос мальчишке всегда в радость. Но Герман тоже рад:

— Так даже лучше.

Поцелуй ведь ценнее, чем объятие, так?

— Что?

— Ты выиграла пари.

— Конечно, выиграла.

— Время расплаты, — Герман незаметно вытер потные ладошки о задние карманы шорт, которые раньше были джинсами.

Девчонка по очереди оглядела их троих. Марик сидит под кустом малины, над которым мечутся какие-то насекомые, лениво обирает ветки. Ая, как затормозила около них и спрыгнула с сидушки, так и стоит: рама между ног, ладошки на руле, на лбу мелкие капельки. Герман стоит, облокотившись о забор, расслабленный, с кривой улыбкой. Над ним высокая соседская яблоня.

— Конечно, я выиграла, — повторила она.

Индюшки голосили где-то поодаль. Пахло кислыми яблоками, землёй и малиной.

Девчонка приблизилась вплотную к велосипеду, ноги — по бокам от переднего колеса, руками упёрлась в руль и потянулась.

Мальчишки замерли. Распахнутыми глазами наблюдали за картиной, к которой явно были не готовы — или, по крайней мере, не сейчас и не с их Аей. Ягоды вывалились у Марика из рук.

Они оторвались друг от друга, одна — вся в веснушках, апельсиновая, пахнущая семечками, другая — с вишнёвым блеском на губах, уже совсем стёртым, ледяными голубыми глазами и фиолетовой кепкой, повернутой назад. Какой-то миг они рассматривали друг дружку, будто существа с разных планет.

— Как тебя зовут? — Ласково, но твёрдо протянула Ая.

У девчонки были глаза цвета фундука. Она улыбнулась:

— Алиса.

Металлическая крыша холодила босые ноги. Над блестящим городом разливался персиковый сок, сначала совсем тусклый и густой, уходящий в синеву. Он обволакивал дома, покрывающие землю словно плотная корочка, и многоэтажки, врезающиеся в предрассветное небо острыми ножами. Марик запахнул чуть колючую серую кофту, которую носил ещё его отец. Грела она прекрасно — и пахла отцовским одеколоном, который не выстирывался даже спустя годы. Ему нравилось разглядывать беловатые точки на теле города, ярко-оранжевые крупные капли, светло-лимонную тонкую россыпь — похоже, будто его, города, родинки. Иногда Марику казалось, что земле трудновато дышать — так она была затянута человеческими наследием, свободного местечка не найти.

Сегодня в груди тянуло. Мерзко, протяжно выл соседский пёс — чёртовы тонкие стены. В такие дни Марик выбирался на крышу, тринадцатый этаж его не страшил — напротив, порывами ветра вгонял в него какую-то неизъяснимую тишь. Ветер, который чем выше, тем дерзче, забирался под свободные чёрные брюки, оголяющие голень. Втекал, словно ручей — невидимый, отрезвляюще холодный, чистейший ручей.

Клавиши его не слушались. Сбивались, не поспевали за пальцами, упорно не желали служить своему хозяину. Только в самые тёмные моменты он хватался за этот кнут — хозяйский. Так, из отчаяния, от боли, от невозможности совладать с тем, что обычно удаётся ему как дыхание. Марик щедр на пряники, уж если бы не инструмент, он бы точно заделался кондитером и основал свою родовую пряничную. Его рояль — его соратник, друг и проводник. По-хозяйски с ним — это как-то без уважения, не дружественно совсем.

Но чего не вытворишь в гневе.

Земля, действительно, задыхалась. Если приглядеться, а Марик смотрел внимательно, поверхность её вздымалась чуть слышно, как из последних сил. Её, грудь Земли, завалило городами. Спёрло газами. Удушило людским пренебрежением. Они с Мариком дышали в унисон.

Он чувствовал, будто из него вышибли весь воздух — корочку на поверхности Земли он ощущал как собственную кожу.

Друзья помогали. Когда один верный друг подводил — своими рояльными клавишами противился, другие друзья, человеческие, выручали. Можно было бросить короткое sos в общий чат, и каждый понимал — дело неотложное. Чаще срывалась, конечно, Алиса. Если не напивалась в каком-нибудь баре на Красноармейской. Герман не очень любил выступать жилеткой, он просто… будто не умел выдерживать чужие эмоции, как ребёнок, терялся, не понимая, что делать. «Для утешения, — говорил он, — нужно особое чутьё». А его у него нет, как он однажды признался, сидя рядом с Мариком на крыше. Потому — что он мог, так это молчать рядом. Порой этого бывало достаточно. Ая прекрасно отвлекала. Болтала, рисовала фиолетовым карандашом для глаз на Мариковых руках загогулины, подпевала песням, что едва доносились из динамика её телефона — песни эти ветер сносил прочь от крыши в городские лапы.

Сегодня чат хранил молчание. Что-то назревало. Что-то подбиралось к ним, тёмное, ползучее, склизкое, Марик ощущал это всем своим естеством и потому сердце его сжималось в плотный, тугой комок.

Он смотрел на Краснодар, ещё погружённый в ночь, трепал каштановые кудрявые волосы, будто это поможет разогнать тучи в голове, считал огни фонарей и ждал, пока рассвет ударит по горизонту. Это произойдёт стремительно — небо затопит яркой вспышкой, словно лопнет персик, разбрасывая сочную мякоть по небосводу. Будет мягко, спокойно гореть. Будет хотеться пить. Ноги отогреются. В рассветном мареве станет совсем незаметно, как задыхается Земля, — и он.

У Марика в голове не переставая пела Palina, а в нос бился отцовский одеколон. В него забиралась тишь.

— Пожалуйста, дыши, — тихонько выдохнул он.

Затвердели, конечно. Ая бурчала, но так, про себя — только голые ступни шлёпали по кафелю. Герман распахнул окно, широкое, ещё тех годов, когда дома строили не для муравьёв, когда люди ещё ценили своё пространство. Пахло яичницей и сигаретами. Он сидел на подоконнике спиной к улице, будто играл с ней на доверие. Герман вообще любил поиграть — ставки на людей его любимое.

— Как там эти твои заповеди? Не убей, не укради, не дуйся на брата своего? — Он пустил колечки дыма одно за одним.

— Придурок, — Ая передала ему тарелку, — я агностик, какие заповеди?

— Эх, — Герман нарочито раздосадовано вздохнул, — не прокатило, да?

— Двигайся давай, — Ая тоже держала в руках тарелку с завтраком, свою. Она всегда просила его подвинуться, хотя места там было предостаточно. Это её «двигайся давай» было негласным вопросом о разрешении присесть рядом, о позволении быть рядом.

Герман подвинулся.

— Агностик? А крестик у тебя откуда?

— А у тебя? — Ая закатила глаза: она не выносила, когда он строил из себя дурачка, он же — обожал, обожал заставлять её закатывать глаза. — Нас вообще-то вместе крестили.

— Жаль, мы тогда ещё не могли отказаться, — свободной от тарелки рукой он затушил сигарету о ракушку, по-детски розовую изнутри, отливающую перламутром.

Это был первый моллюск, которого они поймали, — Чёрное море, каменный пляж, обступающие бухту горы. Одна створка ей, вторая — ему. Всё поровну. Они, конечно, спорили, кто первый коснулся ракушечного бока, да только поди одержи победу. Шестилетки, кричащие друг на друга прямо в прибое, со сдёрнутыми масками на грудь, картина не для слабонервных. Именно поэтому Алиса Денисовна и Матвей Андреевич грызли кукурузу, сидя на покрывале у зонтика, и делали ставки.

Ая хранила свою половинку добычи в старенькой коробке из-под маминых Мартинсов, среди других коробок под кроватью. Герман же использовал ракушку как пепельницу — и каждый раз бережно мыл в раковине, возвращая на подоконник. Словно бы это самое его нежное воспоминание, пусть будет на виду. Ставить на подоконник реальную пепельницу было бы откровенно самонадеянно. И едва ли он признает, что это воспоминание из детства действительно одно из самых греющих его — хотя они тогда и разругались вдрызг.

Они свесили ноги с окна, тарелки на коленях, взгляд вдоль по улице. Восемь утра. Им нравилось жить не в спальном районе, просыпаться вместе с городом, слышать шум машин, ощущать пульс оживлённых улиц. С третьего этажа мир казался полным, изобилующим, гудящим. Или, возможно, дело в глазах смотрящих.

— Я бы своих не стала, — она макала чиабаттой в то, что осталось от желтка.

— Чего? — с набитым ртом.

— Ну крестить. Я бы своим детям дала возможность самим решить, хотят они в церковь ходить, в мечеть или сидеть медитировать. Или может поклоняться науке.

— Ты же не хотела детей.

— А я и не хочу, — скрип вилки по тарелке. — Так, чисто теоретически.

— Ага, знаешь, мой препод по информатике говорит: что есть в теории, то почти со стопроцентной долей вероятности воплотится на практике.

Ая фыркнула.

— Ну, попытается воплотиться. В этом суть теории.

Они казались безумцами: вот так легко сидят, открытые миру, болтают ногами, не боятся разбить тарелки — и коленки. Была в них какая-то смелость, присущая только молодым, смелость с оттенком безрассудства.

— Чая бы с лимоном, — Герман за пару вилок прикончил яйца. Жевал хлеб просто так.

— Там лежит.

Ая через плечо смотрела на жёлтое, кричащее пятно на столе около деревянной перечницы. Сияющий бок. Лоснящийся. На треть использованный, но с присущей всем лимонам ароматностью.

— Так, — Герман закинул в рот кусочек хлеба, — что это за святая? Та, что типа любовница Иисуса?

Ая расхохоталась. Её голос эхом ударился о соседний дом. Люди внизу, не сбавляя шага, задирали головы.

— Я же сказала, я агностик, — она взяла с тарелки зелёную оливку, катала в пальцах, — хватит с меня христианства, достаточно нас мама потаскала по воскресным службам.

Они помолчали, каждый медленно, с чувством жевал. Ая заговорила первой:

— Магдалена Бёрнс.

— Значит, не любовница Господа нашего?

Ая закатила глаза.

— Нет, и та была его ученицей и последовательницей, а не любовницей, балбесина.

— И что твоя Бёрнс? — Герман украл с сестринской тарелки оливку, хоть и не особо их жаловал.

— Феминистка, — Ая забрала у него корочку хлеба. — Радикальная, если быть точной.

— Всего-то…

— Быть женщиной и быть ярой активисткой это уже достаточно, — Ая посмотрела на брата.

— И ты туда же?

— Как будто ты не знал.

— Ну знал, просто не думал, что ты так глубоко.

— Я никогда не была той самой девчонкой.

— Благоразумной? — Он усмехнулся.

— Классической девчонкой, — в третий раз не удержалась она и закатила глаза, — соответствующей традиционной гендерной модели.

— Что только не придумают, только бы завуалировано заявить всем, какой ты особенный.

— Но я ведь правда…

— Короче, никакая она не святая?

Ая вздохнула.

— В моём понимании — святая.

— Типа внесла какой-то раздор и дискуссию в массы и этого достаточно? — Герман набил рот остатками чиабатты.

— Типа по капле наберётся океан. Типа она голос, который докричался, который услышали. Может, и не святая по православным понятиям, но…

Герман замахал руками, будто сейчас упадёт или взлетит, и перебил:

— Значит, ты просто богохульствуешь?

Ая скривилась. Солнце разыгралось на улье из косичек на её голове — сквозь кроны деревьев самые упорные лучи находили путь. Ей хотелось закричать прямо брату в лицо, может даже расцарапать до кровавых бороздок, чтобы он вопил и отбивался. Она ощущала всем своим естеством, что снова протянула брату руку, а он…

Ая, сжав губы, молча развернулась лицом кухне и спрыгнула с подоконника. Пустая тарелка стукнулась о раковину.

Она снова протянула ему руку, а он в очередной раз переломал ей все пальцы.

Лимон ярким пятном зиял на столешнице. Сочный, свежий, с горчинкой. Красивые бочка, кожица неровная, в пупырышку — самое то для цитрусовых.

Не видимым для глаз боком он покрылся плесенью.

Ая раздосадовано смотрела на осколки кружки на кафеле.

— Мать тебя убьёт, — она не отрывала взгляд от бывшей фарфоровой чашечки, которую мама однажды привезла из Рима.

— Да?

Герман закинул полотенце на плечо. В окно их городской квартиры било солнце, оставляя золотые нити у них в волосах.

— И как ты будешь без меня?

Ая как будто и не слышала его — и скворчащей на сковороде глазуньи.

— Точно убьёт.

— Думаешь, ты почувствуешь, когда я умру? Типа ниточка оборвётся и…

Он чмокнул Аю в плечо, так шустро и нежно, подскочил к плите, бросил щепотку соли на яйца и накрыл сковороду крышкой.

— Ты мастер разбивать… — Ая наклоняется, принимаясь собирать в ладонь крупные куски. Мелкие косички россыпью падают вперёд.

— …сердца?

— Само собой, включая моё. И мамино.

— Сколько драмы, сестрёнка, не к лицу тебе, — Герман наблюдал, как Ая разглядывает отбитую ручку, витиеватую, тоненькую, нежно-лимонную.

— Думаю, я бы почувствовала, — она подняла на него прямой взгляд. — Вот как эта кружка, наверняка, ощутила, что лишилась чего-то важного, припаянного к ней. Ручки, например.

Они родились в час по полудню — с разрывом в четыре минуты двадцать семь секунд. Родители до сих пор держат в секрете, кто появился первым — или точнее, кто же всё-таки быстрее, смелее, проворнее, стремительнее, как не устают повторять Герман и Ая. Или Ая и Герман. Как раз поэтому родители и хранят тайну: негоже брату и сестре соревноваться и обладать преимуществом друг над другом, хотя соревнуются они всё равно. Эти двое, подобно магнитам с одинаковыми полюсами, были сделаны из одного и того же, были окрашены в один цвет, принадлежали к одному металлу, были абсолютно точно связаны, но никак, совершенно никак не могли пробить магнитное поле друг друга. Их отталкивало, хотя они изо всех сил тянулись друг к другу. Сопротивление, которое их одолевало, было словно инородным, тугим и вибрирующим.

— Оставь, я уберу, — Герман взял у неё из рук осколки.

— Ладно, — Ая в последний раз вздохнула над потерей, — но мама всё-таки расстроится.

Тонкими руками, которые едва тронул загар, она ловко собрала косички в увесистый улей на макушке. Закрепила бордовыми шпильками, которые всегда таскала в заднем кармане.

— Знаю.

— Займусь пока завтраком… Святая Магдалена!

Герман закатил глаза: уж что их точно отличало, так это отношение к религии.

— Что я опять натворил?

— Крышка! Сколько повторять, так желток твердеет, — она ринулась исправлять эту катастрофу.

В солнечном свете их магнитные поля переливались золотым.

Он поставил две кружки с чаем на стол. Дерево благодарно приняло их вес, впитав в себя стук касания. Алиса поспешила обхватить ладонями горячие бока. 

— Молока?

Кивает. 

— Эрл грей с молоком лучшее лекарство от такого хмурного дня, — заметил он, добавляя каждому молока из стеклянной икеивской бутылки. 

Алиса мяла салфетку в руках, пряча их под столом — в коротких ногтях полумесяцы грязи и запах дешевого табака. Ей бы не хотелось, чтобы он узнал, но правда была в том, что ногти — первое, на что он взглянул. Они дружили пятнадцать лет.  

Он присел за стол, сбросил тапки и запустил ступни в траву. Откинулся на спинку. За этим столом на заднем дворе их дачи они провели свои лучшие годы.

— Снова пьёшь?

Листва яблонь шуршала, заменяя собой щебет птиц. Терпкий аромат яблочной кожицы витал в воздухе — как и надвигающаяся гроза. 

— Я сломалась, Герман.

Она ласково провела пальцем по краю кружки. Бабушкина, с чуть обтёртой позолотой, элегантная, но незатейливая. Она сама лично перерыла все серванты в старой квартире, только бы их найти — и привезти сюда. 

— Разве можно сломать то, что и так сломано? — он усмехнулся, глядя на неё. — Извини.

Алиса не ответила. Дула на чай, наблюдая, как по поверхности разбегаются мелкие круги.

— Мы все сломаны, — Герман впервые взял свою кружку в руки.

Этот дом, упрятанный в деревьях где-то под Краснодаром, повидал, кажется, каждую их разбитую коленку — и сердце. Если бы мог, дом грудью бы полной увесисто вздохнул. Крыша бы приподнялась, черепица скрипнула, окна бы подтянулись под самые ливнестёки. Он повидал каждый их сломанный велосипед и ружьё из палок — но чтобы их самих? Мог ли он подумать, наблюдая, как эти четверо, все в южной пыли, резвятся под боком, что однажды ему доведётся увидеть сломанными их. Не пробитые шины, не сорванные цепи, не разрушенные планы и хрупкие мечты, не разбитые стаканы, не отколотые зубы, не разорванные в клочья тетрадки — этих баловней, неизгладимых романтиков и бессмертных мечтателей.

— Зря я приехала, наверное.

Алиса разглядывала, как кирпич стен будто бы на её глазах выцветал и терял прежнюю твёрдость.

— Может и зря, — Герман снова усмехнулся. — Но это и твой дом тоже.

Она прыснула от смеха.

— Сделаю вид, что не заметил.

— И уж конечно сообщишь об этом, — Алиса сделала несколько полных глотков, только бы замолчать.

Сидя откинувшись в этом плетёном кресле, в котором раньше чуть ли не тонул, Герман будто бы выглядел старше. Высветленные волосы теперь доходили ему до подбородка, отросшие корни, не лихом темнее, но всё-таки кричали, что он давно уж перестал следить. Левая штанина джинс подкатана до середины голени — как и обычно. Подвернутая штанина едва ли не единственное, кроме голубых глаз, что помогало Алисе увидеть в нём того мальчишку. Ногти обкусаны.

Издалека несёт солёным и тоскливым.

— Не разрушай себя, этим не поможешь.

— Это ты мне говоришь? — Настала очередь Алисы усмехаться.

— Ну я, — Герман приложился к кружке, будто там не чай, а что покрепче.

— Человек-саморазрушение, человек-каменщик, человек-разрушу-два-по-цене-одного…

— Полегче.

— Скажешь, не так? Тебе удаётся, знаешь ли, не только себя разрушать, это мы поняли.

Алиса никогда не была слишком уж язвительной, но в этот день поддалась порыву — и боли. Она заметила, как Герман сжал челюсти.

Сдалась:

— Мне так больно, Герман.

Прохладный ветер лизал голые ноги.

Они сидели молча. Герману если и было, что ответить, он совершенно точно не знал, как выразить, и потому грыз ногти.

Чай остывал, а ночь опускалась всё ниже к их ногам. Ласточки скользили у самой земли.

Герман долго смотрел на две кружки, смирно стоящие на стареньком деревянном столе, а потом протянул руку и коснулся девчачьей ладони.

Короткостриженная, рыжая — её, Алисина — голова дёрнулась. Затем — рука. Больно прочесав по столешнице, вылетела из-под его ладони подобно пуле. Алиса скривилась — не до конца ясно, то ли от ссадин, то ли от его прикосновения. Будто ток, молния и гроза разом пронзили всё её тело.

Герман в очередной раз усмехнулся. Так, словно не верит в её игру, словно она преувеличивает или сошла с ума.

— Хватит уже, — Алиса вскочила, задевая бедром стол.

Она уже неслась по траве к воротам, когда её чашка, качнувшись, летела со стола.

Цветной узор разлетелся вдребезги.

Их было четверо.

Чёртовы барбариски. Это всё их вина. Липкие, алые, источающие сладкий дух. Могло бы показаться, что на лице Аи застыла улыбка, — если бы не алые бусины леденцов, впившиеся в копну мелких, светлых косичек. Трава, высокая, набитая соком, летняя, шевелилась от ветра, плывущего с востока. Но шевелилась не рьяно, не вопя — мерно пританцовывала, словно убаюкивая Аю, как дитя. Славное, ранимое дитя. Ая распахнутыми глазами смотрела прямо в знойное, размаренное небо.

По очереди они, щурясь, попытались разглядеть то, что видит она. Голубое марлевое полотно плотно натянуто, словно вот-вот лопнет, словно разольётся не чистой влагой, а кипятком. Словно лето пытается их шрамировать, всеми силами, всеми известными ей способами — оставить след да поглубже, чтобы навеки-вечные застыло на их телах это больное и непоправимое. 

Они смотрели, смотрели и смотрели. Ни один не справился. Барбариски таяли в зное.

— Она всё?

Алиса сморгнула пелену с глаз.

— Похоже на то.

Марику было двадцать четыре, но сейчас, в этом поле, он обращался мальчишкой, растерянным, расцарапывающим руки до красных полос. Он сел на землю и обнял колени — так, будто это его спасёт. Алисе хотелось вопить, вообще-то. Ещё — сесть с Мариком рядом, кольцом рук объять, сотворить из него панцирь непробиваемый, и скрыть, скрыть мальчишку от всех бед. И скрыться самой. Алиса стояла недвижимо, солнце жгло ей голые конопатые плечи.

У Германа на ладонях — фиолетовые нежные разводы. Он руки трёт о джинсы, с усилием, рвением, тошнотворным забвением. Алиса успела подумать, удивительно, как ещё он не растёр себя до дыр. Лето неукротимо желало их шрамировать.

Алиса вообще много и за всех думала — возможно, зря. Возможно, очень-очень зря. Возможно Алисе стоило оторваться от иных и взглянуть на себя, но была бы она тогда Алисой?

По щекам Аи размазались фиолетовые стрелки. Вишнёвые ветви рисовали по ней, смирно лежавшей, узор. В косичках — играет солнце, подол юбки задран и смят. Взор её — к небу, вверх, будто знамение. Она всегда умела читать знаки, светловолосая, тёплая, дерзкая. Дерзкая в самом важном — она сама знак и знамение, на это духу Ае хватало всегда.

Пчёлы натужно жужжали, полосатыми боками задевая лепестки. В густоте летнего зноя они замедлялись, размаренные, и словно в масле вязли.

Пчёлы кружились над их головами.

На Аином лице терпкие лучи, тени от вишнёвого дерева и фиолетовые разводы.

Их было четверо.

[хоп хэй ла ла лей колловримо здесь не вижу ваши руки оп оп сучьки мы снова на базе привет здравствуйте добрый вечер вечер добренький салют хэллоу КОЛЛОВРИМО]

Итак, май, 23 число, я почти доела свой панини с песто, томатами и моцарелой и готова... Готова, в общем-то, ко всему: готова вернуться, готова ворваться, готова к пиздецу, который меня — нормально не писавшую уже года два, — вероятнее всего, ждёт в ближайший месяц, готова к гонке с самой собой прошлой, готова снова сомневаться в себе, но продолжать п и с а т ь. Я готова писать. 

Я голодна до этого чувства так отчаянно, так крепко, что даже чуть-чуть страшно. Но честно говоря, сейчас я чувствую в себе такую опору, такую уверенность — не кричащую и горделивую, а спокойную и тихую, — что пройду марафон с достоинством, как умею. Давненько я не ощущала такой уверенности в своих силах. Спасибо антидепрессантам, полагаю. Я теперь действительно возвращаюсь к жизни и к с е б е. 

Я готова, блять, сражаться. Готова вгрызаться в глотку — самой себе вообще-то, потому что мне могу помешать только я сама, — за победу в этом бою — юбилейном, между прочим. Я всегда думала, что этот сезон будет каким-то особенным: написанным на английском, написанным в другой стране, написанный и изданным, ну каким-то, в общем, совсем иным, нетипичным, на порядок выше прежних. Ну что ж. Сезон, написанный девочкой, выздоровевшей от депрессии, кажется достаточно особенным и знаменательным? Вполне неплохо. Сезон от девочки, которая выжила. Сезон от девочки, которая так сильно спотыкалась, что упала слишком глубоко, но вернулась и не потеряла своей любви к буквам. Буковки мои буковки!.. Мы с вами можем такую магию. 

Поэтому, господа оставшиеся, вы знаете, что это значит: Колловримо Сезон Десять А. Давайте сделаем его охуенным.

Если есть желание подкинуть мне картинок, то можно сделать это вот тут.

Ян передал мне сигарету. 

Пальцы дрожали. По ногам мурашки от холода. Я затянулась во всю силу, лёгкие спёрло. По многоэтажкам расцвела пышная зелень высоких тополей. Сквозь прутья балкона казалось, что кроны вылеплены прямо на боках домов. На стылом полу усидеть было непросто, но не я ли та, что привыкла терпеть? 

Я ненавидела курить. Ян обожал. Иногда мне казалось — в те мгновения, когда моя слепость таяла, — что в нём жила тяга ко всему разрушающему. 

Я ненавидела курить.

Затянулась крепко. 

— Хочешь угадаю?

Я взглянула на него, такого теперь спокойного, тихого. Раскаянного. Жмурившегося в рассветных лучах. Сидящего рядом на холодном полу балкона. Он повернул ко мне голову, и родимое пятно на шее ярко засияло. 

— Больше никогда-никогда? — Дым плавно вытекал из губ. Вернула сигарету ему. 

Ян молчал.

— Всё это нечаянно. Ты не хотел. 

— Я правда не хотел, — он крутил сигарету меж пальцев. 

— Конечно, не хотел. 

Я посмотрела на зелёные кроны за решёткой. От сигарет во рту было горько. От сигарет, конечно. От сигарет я пошла фиолетовыми пятнами.  

Дым заполнил пространство между нами, но я чувствовала его взгляд на коже. 

Ноги немели. Весна выдалась холодной. 

— Сама виновата, не бери в голову.

Я поднялась, растрёпанная, раскрашенная, напитанная ненавистным запахом. Коснулась ладонью его короткостриженной головы. Кололось. 

— Пошли спать.

У сырого отстиранного белья запах хлопкового кондиционера и влаги. Помню звук, с которым мама привычно встряхивала простынь — хлопок, порыв, хлопок. Влажная ткань будто слипалась. В воздухе стоял аромат порошка. Мамины руки, загорелые, с венками, ловко закалывают прищепками края на верёвке. Таз у ног пустеет. 

Смотрю на распахнутую дверцу стиральной машины, из неё, из самых её железных недр выбирается детство и падает мне под ноги. Мамины руки у меня на плечах, я — босая по траве, смеющаяся, крылатая, бесстрашная. Целая. Быстро перекладываю бельё в корзинку, барабан крутится. Отвинчиваю крышку на кондиционере и выливаю в раковину до капли. В ванной комнате стоят пары моего детства — но это ничего, ничего, испарится, развеется. Вылито — и испарится. Подхватываю корзину и выхожу поскорее, чтобы не терзаться. 

Оставляю в телефоне заметку: никакого кондиционера для белья с ароматом лаванды и теперь — ещё никакого хлопка. 

Ян любил лаванду. Ян брал только сиреневые бутылки. 

Под кожей зудело.

Я обещала Анке, что вернусь. Дважды. 

— Снова пропадёшь?

Анке сидела у окна с блокнотом и грызла кончик карандаша. Небесно-голубой. 

— Не дури, — и сжала Анкину ладонь перед уходом, — завтра ещё одна смена, всё по графику. Я вернусь.

— Ладно.

Анке смотрела так пристально. 

— Вернусь. Честно.

Когда дверь почти за мной закрылась, Анкин голос порывом вынесло вслед за мной. Она будет ждать к открытию. И хотя Анке спрашивала о возвращении на работу, я обещала нечто иное. 

Рис звонко сыпется в алюминиевую кастрюльку, ровно полстакана — мой завтрак. Никакой овсянки. Никаких бананов. Промываю рис четыре раза, сливаю воду. Заливаю молоком и убавляю огонь до минимума. Шепотка соли, немного сахара. Открываю холодильник и долго перед ним стою. 

Банка почти пуста. 

Банка пуста. 

Бордовые подтёки на стекле. 

Дрожащей рукой вынимаю — на дне две ягоды вишни, из холодильника тянет прохладой. 

Никаких бананов в этом доме. Никакой овсянки. 

Захлопываю дверцу, ставлю банку на стол. Подо мной ковёр, у стены — пустые рамы, вон твоё мягкое кресло, на пальцах ощущается металл колец. 

Опора, опора, опора, земля. 

Помешиваю рисовую кашу на плите, проверяю, убавлен ли огонь, стягиваю волосы в тугой пучок. Плечи оголены. 

Я бегу. 

Самое трудное в такие дни — в дни неравновесия — пересилить себя и самовольно отправиться в лес, на тропу. Место, должное закалить, должное бить и оттого учить справляться с болью. Место — мой личный эпицентр ринга. Туда только с силами, туда — драться. А когда из стороны в сторону тростинкой, когда любая мелочь способна загнать в джунгли и отравить ядом, требуется двойная смелость: потому что лес — серия мощных и смертоносных ударов, а я — в нокаут. С вероятностью почти стопроцентной. Бежать — как по собственной воле отправиться на закланье.

Идти в бой, зная, что он тебя сломит. Тут требуется двойная глупость. 

Но если в моменты неравновесия удастся в схватке с лесом победить, такая победа драгоценнее всех иных побед и стоит всех проигрышей, всех панических атак, всех удобренных слезами троп, всех исцарапанных ладоней. Хотя решиться выходит не всегда — страшно.

И раз сегодня я бегу, во мне смелость и глупость. Во мне бесстрашие на грани с самовредительством. Во мне — злость. Я злюсь на себя, на него, на мир, лес и чёртов хлопковый кондиционер для белья. Я злюсь, потому что я до сих пор в его ловушке и никак не могу выбраться. Злюсь, потому что как бы далеко ни убегала, меня затягивает обратно, будто путь закольцован. Злюсь, потому что сколько бы побед ни одержала, ощущение, что я в безбожном проигрыше. 

Тропа под ногами хрустит. Злость всё делает ярче — кровь на дереве тоже. Солнце по-утреннему слепит,  деревья по-лесному раскидисты. 

По мне пот. По мне, по-хорошему, отпевание. 

Из леса выбегаю, ни разу не упав. Повторяю, что дома ждёт рисовая каша. И сердце гулко бьётся, и бьётся головой о ринг противник. 

Пожалуй, с отпеванием поторопилась.

По пути домой останавливаюсь у крытых прилавков крошечного рынка. Беру пакет красной черешни у бабушки. В голове трелью отбивает «банка пуста». На второй пакет не хватает. 

Вот на что это похоже: только что ты на подъёме и выиграла бой, а через пять минут готова сломаться от одной мысли.

Я смотрю на бабушку растерянным, испуганным взглядом. Держу пакет с ягодами у груди. Она ласково улыбается:

— Не хватает, поди? 

Не сегодня. Всего хватает, всего хватает, всего... Отдышаться бы. Чувствую запах черешни.

— Да... — перехватываю пакет поудобнее. — Варенье затеяла вот. 

— Работы уж предстоит, — она кивает, руками, увитыми морщинками, поправляя края гнёзд на прилавке — распахнутые пакеты с уложенной черешней внутри. — Косточки все повыколупывать, дело трудоёмкое.

Я улыбаюсь ей тоже и разворачиваюсь, чтобы поспешить домой. Из-за плеча слышу тёплое:

— Возвращайся, голубушка. 

Каша наверняка уже сготовилась. Под ногами у меня земля. За щекой — две спелые черешенки.  

Я вернусь. Обязательно вернусь.

У Анке стеклянные глаза, когда она смотрит на меня. Анке меня похоронила. Я видела в её взгляде мрак и жалость, глубокое, утапливающее, нутряное. Я ходила меж столиков, а на мне рисовался гроб. 

Анке перепугалась до ужаса. Звонила десятки раз. Иногда мне казалось, я слышала удары в дверь. Я вокруг едва что слышала, кроме вакуумной, оглушающей тишины и редких голосов в голове, но бывало — как будто дробь, как будто в джунглях дождь и крупные, увесистые капли бьются о землю, словно та — тугой, натянутый барабан. 

Я извинялась много. Максим Валерьяныч звучал встревоженно, извинения принял, отчитывать не стал. Бывает, сказал, ничего, бывает со всяким. Я лишь сказала, что плохо себя чувствовала и позвонить не смогла. Не соврала. Максим Валерьяныч звучал встревоженно. У Анке стекленеют глаза. Она ничего не спрашивает, только смотрит.

В середине дня кладёт ладонь поверх моей ладони. Тепло. В ней бьётся столько слов. В ней отчаянно бьётся, и я не понимаю, как она умеет молчать. Я смотрю на неё и мягко улыбаюсь. «Всё в порядке. Не тревожься.» От прилавка тянет коричными булочками. Они у Анке хорошо выходят. 

У меня стеклянные глаза, когда я смотрю в прошлое.

У Яна глаза грустные. Ян не разговаривает со мной уже четыре дня, потому что я задержалась в студии. Я снимаю ремень медленно в тишине комнаты и укладываю камеру на мою полку. Спина после работы немного ноет. Ян сидит молча, уткнувшись в книгу. 

Я не знала, что он представляет обо мне. Не знала, что может так отчаянно его тревожить, заставляя злиться на меня. Заставляя ревновать. Но когда я хоть на долю воображала, какова я в его голове, меня начинало подташнивать от стыда. Чем, по его мнению, я занимаюсь на работе? 

На мне кофта с длинным рукавом. За окном май. Ян сидит на диване, уткнувшись в книгу. В голове несётся галопом только: «Ян, Ян, Ян, Ян, Ян». Сажусь осторожно рядом. Мне больше невмоготу. 

— Ян.

Через несколько минут он поднимает на меня глаза.

— Прекращай. 

— Мне нечего прекращать, — он окидывает меня взглядом. — А чего в студии на ночь не осталась?

— С чего бы?

— Ну как, она тебе уже домом стала. Сюда, видимо, не тянет. 

Я пустею. Я пустею снова и снова. Будто рассыпаюсь и во мне образовываются пустоты. Только когда его ладонь поднимается к моему лицу, чувствую горячее на щеках. Ян, отложив книгу, ласково утирает мне щёки. Шепчет горячо «прости». Целует в солёные губы, веки и пальцы. Тогда мне кажется, что у любви солёный вкус. Вот такой. Вот оно. Настоящая. Живая. Раньше я заблуждалась, а теперь прозрела. Наивной была. Вот это оно, трепещущее между нами, он — держащий моё пылающее солёное лицо в крупных ладонях так, будто готов защитить от всего мира, укрыть, сберечь, как драгоценность, он — ласково обнимающий, знающий наизусть каждый сантиметр моего тела, он не путник в нём — хозяин.

Студия всё больше кажется чужой, ведь там не ждёт он. Кажется она тревожной и гнетущей — уходя туда, никогда не знаю, с чем столкнусь по приходе домой. Внутри тревожно. Часы близятся к окончанию рабочего дня. 

Возвращаюсь тихо, медленно ключ в замке поворачиваю, со страхом, набрав в грудь побольше воздуха, смотрю на часы: не опоздала. Скидываю кроссовки, мну спину и нахожу Яна — он или на кухне за готовкой, или в спальне за книжкой. Целую в шею, в особое место. Ловлю улыбку и тёплые поцелуи. Иногда. Ловлю холод и отстранённость. Иногда. Ловлю обиду и ревность. Иногда. Ловлю объятия и дыхание в волосах. Иногда. Ловлю злость и раздражение. Иногда. 

Как будто я — или сама Вселенная — подбрасываю игровые кубики и каждый раз жду, какая комбинация выпадет на этот раз. Случай. Удача. Стечение обстоятельств. Судьба? Кто знает, какая сила управляет этими властными кубиками.

Стекло в глазах моих поплавилось. Передо мной снова лавка, наполняющий разум аромат кофе, суетливая маленькая Анке. Солнце закатными пятнами лежало на столиках и плиточном полу. Мы с ней словно танцевали какую-то хореографию, две юркие связанный меж собой силы, где движение одной неразрывно связано с движением другой. Так случается, когда долго работаешь бок о бок. Мы танцевали по залу, убирая на столиках, а затем — и за стойкой.

Её тревожность обо мне я ощущала кожей.

Когда Анке снова осторожно коснулась моей руки, силясь утешить — или, может, передать часть своей силы, — я взглянула на неё.

— Не хорони.

Анке удивлённо, растерянно моргнула.

— Не хорони меня, Анке. Пока ещё рано.

Бетонные джунгли. Запертые, душные джунгли из бетона. Дикость и яд. Опасность. Длинные тугие лианы. Запутанные тропы — и чувства.

Обычно бетонными джунглями нарекают большой город, я же — небольшую квартиру. Мои личные бетонные джунгли, в которых я потерялась. В джунглях должно быть влажно и жарко, но в этих — сплошной морозец по коже и холодные ступни.

Я никак не могла согреться, сидела на ковре посреди коридора, сжимая ладонями ступни в толстых махровых носках. На языке, как рана, расползался приторный вкус прошлого. Как будто снова заперли, сдавили всю меня напрочь. Я чуяла охотника, следящего за мной глазами, горящими янтарным огнём. Хищник.

Грудь сдавило и весь воздух не вышел — испарился. Расщепился на углекислый газ прямо во мне, лёгкие схлопнулись, стенками друг к другу. Я пыталась сделать вдох, но они словно сломались. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Мне не хватает воздуха. Дикие, дикие джунгли снова обступили меня, выскальзывая из прошлого и декорациями раскрываясь вокруг меня. Пальцы судорожно впились в ковёр, в голове кто-то орал мне бежать, бежать, спасаться. Но я даже вдохнуть не могу, какой побег. Пространство вокруг меня сужалось и пульсировало. Панику я чувствовала во всём теле, но в ногах — особенно. Она волнами воздуха, душного, джунглиевого, накатывала и втекала в кровь, смешивала их течения.

Глаза мои видели всё и не видели ничего. Дрожь. Режущий свет из кухонного окна. Наверное, это рассвет. Не знаю, сколько прошло времени. Я пришла в себя, когда прямоугольник окна уже горел ярким пятном, а воздух снова втекал в моё тело, пусть и с усилием. В голове немного просветлело. Лицо мокрое. Снова разревелась. Тело липкое от пота. Коридор пульсирует.

Охотник за любовью. Убийство во имя любви. Убийство ради удовольствия. Я чертовски замёрзла. Чувствовала, джунгли, эти бетонные коробочные джунгли всё ещё здесь, как тогда, чувствовала ядовитый аромат.

Нужно уже быть собранной и выбегать из дома на смену. Я лежу на ковре коридора. У меня ледяные ноги, и я мечтаю навсегда забыть это ощущение, которое утягивает меня назад. Взращивает вокруг меня те джунгли.

На четвереньках я добралась до телефона, чтобы позвонить в лавку и предупредить о том, что пропущу смену. Ладонь жгло. Они снова были тут. Снова забрали мой воздух и отравили кровь паникой.

Тело в комок. Стать как можно меньше. Стать незаметной. Обрубить собственные ветви. Я вжималась куда-то в стену, в угол, в пространство между мебелью. Задыхалась снова и снова. Будь сильнее, изорвала бы ковёр в клочья.

В проблесках, когда начинала соображать, старалась упиться воздухом. Видела, как телефон звонит снова и снова. Ладонь от него жгло, как углём. Я перестала пытаться. Я никогда не была на это способна. Как молитву повторяла едва слышным шепотом: «Если влюблюсь, оттолкни меня, оберни незнакомкой». Как будто это помогает. Как будто что-то уже можно поправить.

Телефон снова завибрировал. Окно окрашивалось в малиновый. Под лопатками чувствовала твёрдую стену. Руками обхватила колени, покрепче. Они приближались: они — клетка, они — западня, они — дом хищного охотника. На языке вкус Яна.

Потерялась в бетонных джунглях.

С самого детства я боялась толстых книг. Ладно бы монстров под кроватью, чудовищ в шкафу или манной каши, но книги — чего в них страшного? Объяснить я не могла, но чувствовала накрывающую панику так отчётливо, будто на меня буквально надвигалось чудовище. 

Ян взял себе за миссию положение вещей изменить. Книги ему были чем-то близким и понятным. Как семья. Он их знал, он их чувствовал, он был с ними на одной волне. Пожалуй, проводя в библиотеке бóльшую часть недели, хочешь не хочешь, а сроднишься с тамошними обитателями. Как библиотекарь Ян много что знал. Я же казалась ему запуганной маленькой девчонкой в мире книжном, где книги — существа прекрасные, самые разнообразные и диковинные, и бояться там явно нечего. Наверное, работая третий год в библиотеке, ожидая удачного момента для мечты, получаешь проф. деформацию — лояльное отношение к книгам самых разных мастей. 

Однажды он притащил домой гору книг с таким довольным видом, что я даже порадовалась — после того, как содрогнулась от дуновения паники. Мы расселись с ним на полу вокруг этих талмудов, и Ян начал лекцию. На самом деле, лекция его была похожа скорее на оду. Действовал он не нахрапом, а мягко, словно медленно, крошечными шажками заводя в ледяную воду, давая привыкнуть — тактика, откровенно говоря, верная. Он давал мне привыкнуть к холодной воде: брал одну из книг и открывал на случайной странице, зачитывал отрывок — я слушала внимательно и заинтересованно, уж не знаю как, но Ян выбирал до невозможного цепляющие строки. Затем закрывал книгу и улыбался. Видел, что мне понравилось и, конечно, знал, что таким образом сеет во мне любопытство и желание открыть эту толстушку вновь. Переходил к другой — мне казалось, действовал он совершенно наугад, брал просто ту, на которую падал взгляд, но, теперь я уверена, у него был план. Из некоторых книжек торчали цветные закладки, и иногда он открывал страницу именно там: такие отрывки мне было слушать интереснее всего. Ведь он их отметил, он их выбрал для меня. 

Постепенно мой страх стихал. На его место приходило любопытство. Ян умел подменять чувства.

Я порой даже не замечала, как методично он действовал, как захватывал всю меня, моё внимание и чувства. По осени мы ходили по книжным ярмаркам, обязательно останавливались у палаток на рынке и специально ездили в какие-то особенные по мнению Яна книжные магазины. Устраивали квест по поиску книжки, которая уже давно везде распродана. На его второй день рождения, проведённый в нашей общей квартире, я подарила ему второе российское издание «Грозового перевала», которое уже считается букинистическим. 

Я часто брала с собой фотоаппарат, куда бы мы ни отправились. Собирала материалы. Но если быть совсем честной — будто я вновь на диком пляже — иначе я просто не умела. Не могла. Не представляла жизни. Меня жгло, если только я не чувствовала на бедре тяжесть фотоаппарата. Поэтому он всегда был со мной, а если не он, то мыльница, подаренная мамой. Я видела, что Яну это не нравится. По взгляду, по микро-импульсам, которые ловила.

Мы стояли у уличной палатки, где на длинном столе стопками были выложены книги. Я потянулась за фотоаппаратом, поддавшись рефлексу. Ян поджал губы:

— Ощущение, как будто ты не здесь. 

В этот момент я делала кадр и дёрнулась: наверное, выйдет смазанный.

— Я здесь!

— Нет. Будто ты в другом месте. Не со мной вообще, — он смотрел на меня таким прямым взглядом, что тот даже колол. Хотелось съёжиться. — Но я же здесь, Лора. Отвлекись от своей камеры!

— Прости. Я просто... портфолио же...

Ян развернулся резко и побрёл к следующей палатке.

— Правда, Ян! Ну прости!

Самое рвущее — чувствовать, что доставляешь боль тем, кого любишь, тем, чем любишь заниматься. Рвущее на две большие половины. 

В тот день я больше не сделала ни одного кадра. 

Вместо фотоаппарата в моей руке была его ладонь. И вина. 

В какой-то момент я решилась на толстую книгу — как будто бросилась в пропасть, закрыв глаза. Уж не знаю, что такого пугающего в них, я видимо боялась не справиться, их объём давил на меня, как толщи вод давят на тело, грозя раздавить, и чем глубже ты уходишь, тем сильнее тебя тянет вниз, пока не прижмёт ко дну. Дна я боялась как огня. Надо же, однажды я к тому дну подступилась сама — не без Яновой помощи, разумеется, но казалось, сама-сама. Парочка талмудов были осилены — в основном в тот период, когда в моей руке не бывало ничего, кроме его ладони. Ян был в восторге.

Когда я ушла — выбралась? — то сожгла все толстые книги. Не сразу, конечно. Погодя. Но сожгла все до одной. Какие-то страхи должны оставаться неизменными. 

Ян много говорил о морских гадах. Ян говорил о них почти так же много, как о готовке. В те мгновения, когда он замирал, вдруг зависая в своих мыслях, я знала, что думает он о медузах. Они занимали его с такой силой, что иной раз казалось, никого больше в мире для него не существовало. У Яна были странные увлечения. Взять хотя бы меня.

Однажды он пообещал мне показать свой любимый пляж. Он на многих побывал, но этот... этот был особенным. Особенным до такой степени, что Ян хранил его существование в тайне, оставлял его, как сокровище, для себя. Я же оказалась избранной, он мне доверился — доверился всецело, будто отдавая в мои руки не просто своё крошечное сокровище, но жизнь, будто не допускал даже мысли, что я могла предать. 

Я держала его за руку и чувствовала каждое токанье венки на запястье. Автобус катил по маршруту, известному, казалось, только водителю и Яну. Тайное же всё-таки место. Во мне расправляло крылья что-то такое широкое и сильное, что я то и дело затаивала дыхание, только бы ни вскричать вдруг, ни выпустить это чувство наружу, ведь перепугает, ошеломит, бог знает что ещё. 

Мы вышли где-то посредине ничего. Остановка — лишь асфальтированная площадка у обочины. Вокруг деревья, полоса дороги и песок, убегающий за наши спины — куда-то, где шумит море. 

— Медузье царство! Добро пожаловать, — с улыбкой говорит он, хватает меня за руку и тянет между деревьями на зов волн.

Ноги утопают в песке, и сначала непривычно, кажется, что вязнешь, но сильная рука тянет вперёд, и я несусь. Перед нами расстилается полотно пляжа, на которое вбегают морские гребни, раскатисто и пенно. Дикий пляж.

У нас с собой ни пледа, ни термоса, ни купальников — для них ещё прохладно. Но Яну, как ребёнку, не терпелось показать мне своё место. Я буквально чувствовала, как его распирает от воодушевления. На песке позади нас оставались две пары неровных шагов. Ян говорил, сейчас какое-то особое время, когда медуз выбрасывает на берег. То ли что-то там с отливом, то ли с подводными течениями — я в этом не сильна. 

Я не знала, что это такое в нём. Что это за вещь, что за тяга к существам, будто сотканным из желе, существам до того странным и неконтактным, что даже настораживает. Но если честно, глубоко я не копала, мне нравилось ощущать в нём это глубинное и потаённое, это непостижимое, мне недоступное и чуждое, словно бы он — сам существо инопланетное, скроенное из совершенно иных деталей и частей, не поддающееся нашему обывательскому, людскому разуму. 

Мы кружили по пляжу, как дикие, вырвавшиеся на свободу. Как будто до этого свободы той не знали. Бегали и кричали в воздух что-то идущее прямо из груди, оттуда — и наружу, по прямой, словно грудная клетка распахнута, вывернута, обнажена и из неё льётся то чистое и истинное, что только может в нас быть. Пляж был пуст, иначе, конечно, было бы неловко. Мне уж точно. Яну, пожалуй, дела бы не было — и правда, он ведь не отсюдошный, чего ему. Как странно, что мы, люди, порой беспокоимся о вещах бессмысленных и пустых. Что подумают? Что скажут? Как я выгляжу? Я нормальный? Я подхожу? Я там, я в рамках среднестатистического, стандартного, обыкновенного, я отвечаю требованиям социума? Что подумают, если я буду кричать, бегая по дикому пляжу? Что скажут, если я скину куртку и запрыгну на любовь своей жизни и отдамся ему — хотя бы даже просто, поцелуем? Какая же, к чёрту, разница. Почему нас тревожит искренность и порыв? Почему выражать себя, кричать от того, что так хорошо, выливать всего себя на этот пляж, вот сюда, прямо рядом с морем — это стыдно? Ни этому морю было не стыдно лить свои волны на пляж, ни этому пляжу не было стыдно за то, что он море в себя впитывал без остатка — и до людей им дела нет. А мы без этого никуда. 

Поначалу я вскрикнула и испуганно смолкла, будто совершила что-то непростительное — выразила внутреннее. Вот так просто, раз — и в мир. А потом, потом я увидела лицо Яна, увидела, как он скачет на песке и из него брызгами вырывается душа вместе с голосом, звонким и ярким в этом прохладном морском воздухе. И я распахнулась сама. 

Мы отыскали медуз, брошенных на мокрый песок. Столько выброшенных морских тел я никогда прежде не видела. Внутри меня тонко и мучительно тянуло, но я не понимала почему. Глаза Яна загорелись. Он принялся кружить вокруг них и между ними, разглядывая, а потом присел у одной и застыл. Вокруг него будто бы что-то сгущалось, сходилось, как прозрачная дымка — я смотрела заворожённо. Наверное, я всё выдумала. Ян часто повторял, что мне много что кажется. 

Я не могла долго смотреть на это кладбище. Сама не знаю, почему. Мне пахло болью. Я оставила Яна наедине с его страстью, а сама отправилась бродить неподалёку. Пляж и правда был дикий, никаких построек и опознавательных знаков на километры вокруг. Здесь только песок, влажный и проседающий под ногами, море, какое-то живое и клокочущее, и нависающее куполом небо, тоже словно бы влажное, и гладкое, будто эмалированное. Вдалеке гора, но до неё так просто не доберёшься. Ближе к дороге начинали расти деревья и высокая, кустистая трава, в которой можно было бы спрятаться, если захотеть. Или потеряться — тоже если захотеть. Дорогу отсюда едва можно было разглядеть.  

Выбрала место, где ещё не истоптала песок, и села. Волны накатывали на полосу прибоя и, взбаламученные, уносились обратно вместе с песком. 

— Ну, как тебе моё тайное место? — Ян, умиротворённый, присел рядом. Меня словно окатило его теплом. 

— Славное. Правда. 

Я пальцами ковыряла песок, меня это успокаивало. Под кольца забивались песчинки, сотки песчинок, но меня это не тревожило. 

— Есть в нём что-то магическое. Здесь я такой... Не знаю.

— Настоящий?

Он усмехнулся, немножко даже снисходительно. Действительно, можно подумать, за пределами этого пляжа он не настоящий.

— Пусть будет настоящий.

— Ну разве не так?

Ян задумался. Ладонь на моей ноге, такая уже привычная, родная.

— Честнее. Тут я как-то честнее. Тут признаю, что хочу печь. Что это правда моя мечта, понимаешь? 

Что заниматься кондитерским делом его мечта я поняла отчётливо в наше первое свидание, длившееся несколько дней. За десертом он так бесстрашно открылся мне, что я поверила в каждое слово. Я в него поверила. 

— Нужно что-то делать.

Под кольцами на пальцах скрипело.

— Я жду подходящего момента. В библиотеке пока спокойно думается и денег хватает. Нужно время. И момент, момент какой-то подходящий.

Я положила голову ему на плечо.

— Но ты давно уже ждёшь. Может и нет его, этого момента. Может нужно просто — сейчас?

Ян помолчал.

— Нет, должен быть какой-то верный момент. 

— А я решила, что не буду ничего ждать. Сначала соберу портфолио, придётся поработать бесплатно, наверное, пофотографировать. Завести клиентов, набить руку. Может там и зарабатывать начну, — я от его плеча чувствовала такую силу. Добавила так тихо, на выдохе, что даже не была уверена, услышал ли он. — Я так хочу свою выставку. 

Если Ян говорит о своих мечтах за десертом, то я — под шум волн на диком пляже. Произносить сокровенное вслух всегда на грани страха и паники. Всегда так, будто эти крошечные, но весомые слова рассыпятся на пылинки. Исчезнут. Вымрут. Их отберут. Они сбегут сами. Обычно такое хранишь за пазухой, там, где его не сможет ничто повредить. Но вот я сижу в сокровенном Яна, прямо тут, внутри, на диком пляже, который его сокровище не меньше моего. Не открыться в ответ кощунство. И предательство. А Ян не ждёт предательства, не заслуживает. 

— И никаких подходящих моментов? — Говорит он.

— Никаких, — отвечаю с твёрдостью, с верой. — Нужно начинать идти уже сейчас. Иначе я могу добираться к мечте очень долго. 

Он обнял меня покрепче. Поднимался прилив. 

— Видишь, тут скрыться некуда. Утаить не удаётся.

— Что?

Ян улыбнулся, смотря на море:

— Себя.

Я падаю.

Нет, с крыши я не прыгнула. Я падаю на прогретый бетон крыши, устав от танца. Я обещала себе станцевать с Закатом и до упаду закружилась с ним, ласково обнимая. Было в этом что-то медитативное — по сути, я обнимала себя, чувствовала не его тепло — своё, чувствовала и было в этом что-то давно потерянное, но родное. Бутылка розе давно опустела.

Так долго я чувствовала себя растёкшейся, склизкой медузой, я забыла, как это — ощущать своё тело, осознавать себя в моменте, осязаемо чувствовать течение жизни и находить в ней место для себя. Я знала, что это — всё это: танец на крыше, багряный закат, втекающий в каждую клеточку, пузырьки розе на языке и сладкие поцелуи (пусть даже чуточку воображаемые), чувство окрыления — ещё не конец, ещё не выигранная война, ещё не глубокие чистые воды моря, а всего лишь маленькая победа в очередном сражении. И я её, пожалуй, заслужила — слишком много я проигрывала до, слишком часто тени накрывали кофейню и меня, слишком сильно жук обглодал мои ветви. Я заслужила немного противоядия — и розе. 

И вот я падаю на пол крыши. Сижу, будто заплавленная в медь. Мир вокруг пульсирует так, что я ощущаю кожей. Он широк и открыт, а я — могу его покорить, если только вздумаю. Могу, могу, ещё как могу!

Страшно только от знания, что это чувство скоротечно. Хотелось напрыгнуть на него, сжать покрепче, руками-ногами оплести и не отпускать. Чтобы не исчезало, не терялось, не изменяло мне — мне, маленькому сильному деревцу. Мне, изгаженной, растоптанной медузе. Мне, девочке, сидящей в медяной луже. Кем бы я ни была — мне пусть не изменяет. 

В погоне за ним, этим чувством, я поднялась нетвёрдо, но юрко и понеслась вниз, перескакивая по две ступеньки. Казалось, чем быстрее я бегу, тем вероятность упустить его снижается. 

Внизу уже тянет прохладой. Босиком на асфальт: кроссовки в руках. Город наш небольшой, улицы нарезают его как пирог, только беспорядочно, улицы пироговы вены. Хочется ощущать под ногами землю, будто закреплять с нею связь. Небо наливается синим, густым-густым, но мягким. Когда я поднимаю взгляд, самолёт вдруг отблёскивает огнём, и я улыбаюсь. Это мне. Последняя весточка от Заката. 

Это м н е.  

У окон кофейной лавки замираю: время близится к закрытию, внутри почти пусто, за стойкой в свете ламп Анке и Максим Валерьяныч. Анке в своём фартуке облокотилась о лавку и, улыбаясь, что-то щебечет. Максим Валерьяныч держит на десертной ложке дольку лимона — полумесяц. Кладёт в рот. Анке что-то кричит в сторону подсобки. Он улыбается. Я отворачиваюсь и иду домой. 

На небе тоже полумесяц. 

У меня намечалось свидание. Я назначила его себе сама — а солнце согласилось. Приходи, сказало, часам к семи, я тебя кое с кем познакомлю. Многие, говорит, считают Закат красавцем, и тебе наверняка понравится. Приходи, настаивает солнце, обязательно будь к семи. И я назначаю себе свидание с закатом.

Улыбка мягко и легко распускается по моему лицу. Я отрываю в комоде юбку-солнце из атласа густо медного цвета и надеваю её так смело, будто всегда только такое и носила — яркое, броское, оттеняющее рыжие волосы. Юбка времён «до», юбка времён моего подросткового своенравия. Натягиваю и не чувствую отторжения, не чувствую себя в чужой коже — я в своём теле, на земле, быть мной прекрасно. По дому парю.

Закат будет мной доволен: я в его цветах. Я медная, как закатное, остывающее солнце.

Подхватываю банку с засиропленной вишней и кружу с ней по комнатам, поедая и размышляя о верхней части наряда. Волосы растрепались, по плечам. Из телефона на кровати льётся регги, и хочется танцевать. Обещаю себе станцевать с Закатом, непременно. Съедаю вишенку. Решаю надеть чёрный топ и накинуть сверху джинсовку, я без неё уже никуда. Меняю набор колец на пальцах: теперь отвечают моему состоянию. Оставляю банку на комоде, а волосы — на плечах, и выскакиваю за дверь, не забыв добавить на губы блеска, а на запястье — мыльницу.

Улицы уже золотятся, как будто поджаренные, сочные, блестящие. По ним идёшь — и купаешься. Улицы тебя словно ласкают, словно ты — их лучший гость, их последняя копейка, их выживший в буре. Ну, я действительно выжила, и это вне сомнений.

Я фотографирую прохожих и пару домов, вытягиваю руку и фотографирую смазанную, живую себя. Замечаю, что улыбаюсь, только сейчас. Спешу к зданию, из которого можно попасть на крышу. В магазине прихватываю бутылочку розе.

Здесь, на крыше, солнечно, жарко и пахнет нагретым бетоном. Я задираю голову, чувствуя, как лицо окунается в лучи без остатка, ловлю струйки свежего воздуха в тёплом вечере. Закат почти рядом. Я жду нашего поцелуя, как первого. Подсаживаюсь ближе к краю и, пока он набирается смелости — а смелость для первого поцелуя необходима, — вскрываю бутылку.

— Знаешь, — смотрю сощурившись на солнце, — первый глоток, как первый поцелуй, — самый вкусный.

Юбка медной лужицей разлилась по крыше, атлас сиял.

Когда вступил Закат, я была готова. Приняла его в свои объятия, впустила в себя до той степени, когда не остаётся полого кусочка. Первый поцелуй оказался прекрасен. Первый глоток — сразу после, сладок, пузырьками играл на языке.

В ласкающем, пульсирующем свете Заката я медленно потягивала розе, зацелованная им, залюбленная, и смотрела вниз с двенадцатого этажа. Хотелось прыгнуть. Парить, разлететься на миллиарды частичек прямо в воздухе и раствориться. Слиться с Закатом, расплескать всё счастье и розе, что собралось во мне, и опоить им мир.

Хотелось сделать шаг вперёд — порыв медной юбки — и прыгнуть.

Но, впервые за последнее время, не из желания смерти.

В двадцать один год я знала, что такое счастье. Знала, как оно звучит, как ощущается и какой у него вкус (отдаёт лимонным вареньем). Считала, что познала его целиком и полностью, как считают все юные. 

В двадцать один год я думала, что знаю, что такое счастье. 

Я влюбилась. В меня влюбились. Мы съехались спустя полгода после знакомства, и я носила в себе — нет, не ребёнка — счастье. Хотя почему бы не считать счастье ребёнком: ты его в себе растишь, удобряешь и стараешься не поранить. Мне казалось, мы с Яном знаем души друг друга вдоль и поперёк, тела тоже, наизусть, знаем. Я если и не летала, то по крайней мере парила над кромочкой земли: занимаюсь любимым делом и планирую собственную выставку, крепко обнимаю любимого по возвращению домой, ношу кольца не снимая и всё время ощущаю его губы на шее. 

В нашу съёмную квартирку не вхожу — врываюсь, по бедру бьёт тяжёлый фотоаппарат. Когда-нибудь, мечтаю, я куплю себе кожаную наплечную кобуру, чтобы удобно было его носить. Скидываю обувь, босыми ногами ступая на пол. Морщусь. Почти сразу забываю про холод, когда вижу Яна в кухне, и несусь к нему. Со спины обхватываю, прижимаясь щекой к лопатке. Он всё-таки высокий, вне зависимости от того, сижу я на тротуаре или стою — на нашей общей кухне. 

— Привет, — я слышу улыбку в его голосе. Он оборачивается, ладони все в муке. Старается меня не испачкать, каждый раз, и расставляет руки широко.

— Привет, — я встаю на носочки и оставляю поцелуй на родимом пятне. — Пахнет вкусно.

— А то. Первый корж уже печётся. Подашь сливки?

Снимаю фотоаппарат. Незаметно делаю фото, пока Ян стоит спиной, и кладу фотокамеру на подоконник. 

— На крем? — заглядываю в холодильник. 

— Ага, — Ян разлил оставшееся тесто по двум формам. — Не хочешь помочь? 

Облизывает палец и смотрит на меня. 

— Я бы хотела, — глаза в глаза, — но Женька позвала на встречу. Я уже согласилась пойти. 

Ян отворачивается и начинает мыть чашки из-под теста.

— Даже не посоветовалась, — говорит негромко.

Снова обнимаю его сзади, мне на руки попадают брызги.

— Я не думала, что ты будешь против.

— Я не против. — Ян помолчал немного. — Просто хотел, чтобы мы провели этот вечер вместе. 

 В груди тоненько заныло. 

— Прости, — я покрепче его обхватила. — Да там Женька собирает всех своих ближайших, я не смогла отказаться.

— Ты не хочешь побыть со мной?

Он закручивает кран, стряхивает воду с рук и поворачивается в моих объятиях. Обнимает в ответ.

— Хочу. Конечно, хочу.

Дышу ему в шею. Пахнет домом.

— Так оставайся.

Что я скажу Женьке?

Ян видит на моём лице смятение, отстраняется. Достаёт чистую миску и отвинчивает крышку со сливок.

— Иди, если она тебе важнее, чем я.

Становится больно и стыдно одновременно.

— Ян, что за глупости... 

— Иди. Ничего страшного. Правда. — Он резвым, наученным движением выливает сливки, всё до капли. — Я приготовлю торт сам. Посмотрю какой-нибудь фильм. Спать лягу пораньше. 

Разве он меня оставлял? Бросал хоть раз? Сердце сжимается в тугой, напряжённый комок, ноющий и дрожащий. 

Миксер лежит на столе, подключённый к розетке ещё, видимо, с тех пор, как Ян замешивал тесто. Вынимаю чистые венчики из ящика и вставляю в отверстия. Подаю мёд в пузатой банке. По кухне вьётся аромат свежепечёных коржей. 

Ян принимается взбивать сливки для крема. 

Я набираю номер Женьки и говорю, что не смогу прийти.