Ира выронила из рук все свитера и кардиганы, которые хотела взять с собой в примерочную.

Если честно, настроение у нее было и так не очень. Более того: не просто "не очень", а ну очень не очень – так, что хоть самой себе яму выкапывать да укладываться. Помогали в таком случае две вещи – или вино "Неверная" за два с половиной рубля, или поход в магазин и покупка себе нового свитера.

А коллекция свитеров была у Иры впечатляющей: полосатые, в клеточку, с лосями и даже акулами, темно-болотные, салатовые и ярко-розовые (в народе – "вырвиглаз"), шерстяные и синтетические. О ее любви к свитерам любил подшучивать Леша. 

Было так холодно и грустно, что хотелось вскрыть грудь и поместить туда чашку с горячим чаем.

Она знала: в эту субботу, ровно в 21:28 муж ей изменит. В уме яркими неоновыми огнями светила именно эта дата и именно это время. Куда ни посмотри - на книжную страницу, на экран телефона, на бегающих по улице детей - везде можно было увидеть подтверждение. Поэтому она была уверена: именно тогда и именно в то время В. ей изменит.

Конечно, вы можете не поверить в то, что такое бывает. Все мы привыкли к тому, что сначала человек надеется и верит, ничего не подозревает и витает в розовых облаках, а потом внезапно тонет в черной луже предательства и тоски - ничего не подозревая до этого. Внезапно, выстрел без предупреждения. Хлоп-хлуп.

"Ты уверена?" - с заботой спросила ее давняя подруга, скаля измазанные лиловой помадой клыки.

В ответ она только кивнула. Ну и подруга больше не спорила. Раз уверена - значит, уверена. И обсуждать здесь больше нечего. Точка.

И что же сделать, если точно знаешь, что муж через какое-то время тебе изменит? Конечно, гадать - а с кем он это сделает? Как говорится, нет человека - нет проблемы.

А что бы делали вы?

Она, например, пошла и поплакала под душем - красиво, чтобы струйки туши текли по бледным щекам, чтобы прочий драматизм. Вышло как всегда: опухшее лицо, черная клякса на носу и коленках - никакой романтики.

Потом она решила, что ничего не сделает: просто будет выжидать. В конце концов, решила для себя она, ведь если это будет уже точно, то никак не предотвратить - ни в коробку В. спрятать нельзя, ни отправить чартером на Сахалин, не скинуть к нему в ванну подключенный в розетку фен. Разве же это поможет? Нет, надо дождаться, разочароваться, выплакать три моря и пойти жить дальше.

Оставшиеся до этой субботы она проводит тихо: готовит ему завтраки, собирает разбросанные носки, просит не ковыряться в носу за столом и старательно слушает о его приключениях на работе. Самое большое приключение тех дней - он смог сам починить ксерокс: потыкал на кнопки с задумчивым видом - а он и починился. Чудеса! Да, дорогая? Чмок.

Собственно, дождалась. А вот и суббота - туманный рассвет, морось днем и кривые оладушки, которые она никак не могла сделать ровными и круглыми. Кляксы какие-то, снова разочарование и гнетущее ожидание 21:28. По-прежнему холодно и тоскливо.

И вот В. пришел домой, а она решила пойти на крайние меры. Готовность ко всему, вся уверенность и тихая меланхолия сменились у нее приступом деятельности.

Она закрыла дверь, посмотрела на часы: оставалось двадцать восемь минут до того-самого-момента-когда-она-узнает-что-права-и-сделает-выводы. Подумала недолго, закрыла все замки, а ключ спрятала на антресоли.

В это время муж уже сидел на кухне и разглядывал ее причудливые оладьи. Пыхтел электрический чайник.

В. принялся есть - причмокивал, хвалил ее готовку и рассказывал об очередном приключении на работе (хотя мы знаем: работа по субботам - сама по себе приключение, грустное и неинтересное), иногда посматривал на часы и нелепо чавкал. Тем временем до обозначенного времени оставалось несколько минут.

"Мне надо выйти на несколько минут", - он поднялся со стола, ополоснул руки под холодной водой и двинулся к двери, но она перегородила ему дорогу с нервной улыбкой на не накрашенных губах.

"Не надо, поздно уже", - она бросила многозначительный взгляд на настенные часы и попыталась сделать как можно более мирное лицо.

"Что такое?" - спросил он и сделал пару робких шагов по направлению к двери.

"Нет, сволочь, оставайся дома. Я знаю, ты идешь мне изменять!"

Почему она сорвалась и сказала вот это вот? Никто не знает. В конце концов, люди иногда говорят то, что сами себе обещают хранить на самом дне сознания, никогда не поднимать, а по возможность еще и прятать под тяжелым тюлевым платком.

"Что ты такое говоришь? Я в магазин за шампанским - у нас завтра годовщина", - потупил глаза В. и она внезапно расплылась по всему коридору, квартире, дому, пыльному городу.

Он остался дома, они доели оладьи и легли спать. Отмечать годовщину свадьбы решили уже на следующий день - и утром он сходил за шампанским, а она извинялась за свои глупости и пыталась выкинуть из головы то, что о его измене кричало практически все.

И пили они шампанское на кухне, и обнимались, и планировали будущее и даже говорили о детях.

***

По пути на работу Леша увидел знакомое лицо.

Это была его учительница математики, Зинаида Петровна. Она сидела на балконе второго этажа и смотрела куда-то далеко-далеко. Освещено было только ее лицо – слабым рассветным солнцем, а уже шея утопала в сентябрьской тени.

Она была уже очень стара. Леша не видел ее лет десять – ни разу после окончания школы. Уже в пятом классе они смеялись: мол, ей лет триста – в детстве старость кажется чем-то невообразимо далеким, а морщины – первыми весточками близкой смерти. Сколько же ей уже? Семьдесят? Восемьдесят?

"Интересно, она меня помнит?" – подумал Леша, кинул еще один взгляд на старуху и пошел дальше.

***

Видел он ее с тех пор почти каждый день – она все так же сидела, только все время в разных халатов. Они были видны лишь немного – так, рукав на той руке, которой она подпирала голову, ставя локоть на бортик.

У нее был халат, кажется, в цветы – или это были просто яркие разводы, рассмотреть Леша не мог. Были монотонные: лиловый, зеленый, лимонно-желтый и белый.

Казалось, весь ее гардероб состоял только из халатов.

Хотя поражала своими нарядами она еще в школе. Когда Леша был в седьмом классе, все девочки обсуждали красное платье Зинаиды Петровны.

- Старая, а в платьях ходит, - сошлись во мнении девочки тогда.

Но Леше ее платье нравилось.

***

Через две недели Леша словил себя на мысли, что специально идет от троллейбусной остановки на работу и назад именно через двор учительницы. Иногда он ее на балконе не видел, но в одном из окон рядом горел свет – правда, не было понятно, ее ли это квартира, или уже соседняя.

Иногда она стояла на балконе, иногда сидела. Иногда собирала длинные седые волосы на затылке, а порой – стояла с распущенными.

"Интересно, о чем она там думает?" – думал Леша и по-детски представлял, как учительница математики в любую свободную минуту думает именно о математике.

Танцы уравнений в ее мыслях, скачущая разноцветной мозаикой таблица умножения, двумерные и трехмерные геометрические фигуры, дискриминанты, косинусы и наборы аксиом.

Или другое.

Или молодость, первый танец, годы учебы в педагогическом и побеги с подружками в булочную через дорогу от университета вместо пар марксизма-ленинизма, покупка и обустройство дачи, похороны мужа.

Или – покупки, желание найти молоко подешевле, попытки успеть быстрее соседок доехать до рынка и купить почти испорченную капусту, зато – по бросовой цене.

О чем думают бывшие учительницы?

***

- Зинаида Петровна, почему при умножение на ноль получается ноль? Что это значит? – спросил у нее в школе Леша.

Другой учитель сказал бы: потому что так. Или: не задавай глупых вопросов. Или еще как-нибудь. Но она тогда задумалась, даже на секунду прикрыла глаза уже тогда старой морщинистой рукой с почти просвечивающей кожей.

- Людей же убивать нельзя, так? Или просто бросать, обманывать? – спросила она.

Леша кивнул, хотя не совсем улавливал связь между вопросом и темой урока.

- Вот так же и с умножением на ноль. Это делать нельзя – идея плохая сама посебе. А когда кто-то пытается – выходит ноль, то есть ничего.

Уже позже, в университет, он понял, что Зинаида Петровна придумала метафору для ответа на вопрос – решила не отвечать "по методичкам".

Об умножении на ноль Леша потом думал часто – даже в те дни, когда посматривал на балкон Зинаиды Петровны и пытался рассмотреть ее лицо. Но иногда ему казалось, что понять этот простой закон слишком сложно. 

***

В субботу он виделся с двумя бывшими одноклассниками – Катей и Андреем. Дружат они до сих пор, хотя у Кати уже есть муж и ребенок, а Андрей половину времени проводит в Индии, где лежит на пляже и фрилансит, рисует логотипы и прочую айдентику.

— Так давай сходим к ней в гости, чаю попьем! Если сидит совсем одна, то вдруг приятно будет, - предложила Катя.

Андрей, пусть и не сразу, идею поддержал.

— Только надо успеть за месяц, потом я снова улетаю – не могу здесь быть зимой.

— Ты сначала к ней сходи, предупреди и выбери дату. Потом уже возьмем тортик, придем вместе, - посоветовала Катя.

Так они и решили.

***

На следующий день он снова увидел Зинаиду Петровну на балконе, но времени не хватило зайти или хотя бы окрикнуть ее – мало ли, не узнает сразу, примет за грабителя, вызовет милицию или попросту обольет кипятком?

"Надо сначала придумать, что сказать и как напомнить о себе. У нее же таких сотни были учеников, если не тысячи. Да и любимчиком я никогда не был, чего меня помнить", - рассуждал Леша.

Он решил зайти попозже, хотя речь почти полностью продумал: "Зинаида Петровна, вы меня не помните, наверное, но я Леша Мазаров, учился столько-то лет назад в "Б" классе. Мы с друзьями думали зайти к вам в гости, если вы не против, можно? Тортика бы поехали, поболтали немного. Долго вас нигде не встречали – даже не знали, где искать. Так бы раньше пришли обязательно. Но так хорошо, Зинаида Петровна, что я случайно увидел вас на балконе – вот и зашел…"

Она бы посмотрела на него долгим взглядом, сощурилась и назначила бы дату и время. А Леша, Катя и Андрей купили бы торт с розовыми кремовыми цветами, чай с бергамотом и посидели бы с ней часик, рассказали о жизни, послушали бы ее.

***

Окрикивать ее или высчитывать номер квартиры и звонить по домофону Леше было неловко. Сразу бы почувствовал себя дураком: он никогда девочкам не кричал под балконом, а тут звать старуху и просить пустить его к себе домой. Странно ведь.

Через три дня заметно похолодало – в эти дни Зинаида Петровна не выходила на балкон, а потом Лешу продуло.

Десять дней пришлось провести дома – температура поднималась до 39 градусов, к нему даже приехала мама, при всей ее ненависти к поездам высидевшая в плацкарте пять часов дороги.

Мама поила его чаем, ходила за антибиотиками в таблетку и ссорилась с молодым участковым врачом, который считал ее стремленье дать Леше дышать над картошкой глупым и даже потенциально опасным.

— Да он может ожоги получить, как вы не понимаете, - сокрушался участковый.

Леша в это время лежал на диване и думал: как только поправлюсь – сразу зайду к Зинаиде Петровне, чего уже ждать. Время идет, Андрей нервно напоминает об отъезде, а голос Кати в телефонной трубке звучит укоризненно.

Надо все же купить тортик.

***

Леша выздоровел к пятнице. Утром, закутанный в куртку и шарф, он подошел к дому Зинаиды Петровны. На балконе учительницы не было, но в том окне снова горел свет.

Кричать было бесполезно – везде в доме стояли стеклопакеты, через них не докричишься даже в случае пожара. Он попытался посчитать номер ее квартиры – или двадцать третья, или двадцать четвертая.

Но домофон молчал – и в той, и в той квартире. Леша опаздывал на работу, пришлось уходить.

Вечером снова заходить к Зинаиде Петровне он постеснялся. Вдруг у нее какие-то дела или вообще насыщенная жизнь, а раньше она просто была в отпуске?

"Зайду после выходных", - рассудил он.

***

В понедельник он решил подойти к ней на обеденном перерыве – в это время она уже вряд ли спит и, если дома, то обязательно откроет дверь. А на рынок точно поехать Зинаида Петровна не могла – выходной.

Подходя к дому, Леша увидел, что горело не только то окошко, но и свет в комнате, примыкающей к балкону, и еще одно окно – с другой стороны. Значит, подумал он, она точно дома.

Он набрал номер квартиры в домофоне, никто не отвечал.

Подождал еще минуту, снова набрал – на этот раз ответили.

— Кто? – жесткий голос принадлежал явно не учительнице, а кому-то намного моложе и, кажется, злее.

— Эм… Меня Леша зовут, я к Зинаиде Петровне. Можно ее услышать?

Молчание и потрескивание старого домофона.

— Мама в пятницу умерла. Ее больше нет.

Звук трубки, которую пытаются повесить назад. И связь оборвалась.

***

Две недели назад у меня умер кот.

Его звали Вел (произносилось через э), сокращенно от Вельзевул. Он был совсем уже старенький - 15 лет, для котов вполне приличный срок жизни.

Мне было 10, у меня умерла бабушка. Через месяц после этого мы сидели с мамой, смотрели в пыльные шторы и решили - надо завести кота. Утешение, что ли. Нашли объявление “в хорошие руки”.

Забирали Вела у смешной старой женщины с яркой помадой и нелепыми париками. Она особенно гордилась тем, какие красивые вышли котята. Мама уже давала ей символический рубль (нельзя же бесплатно что-то брать), но я полез в карманы, достал все свои сбережения - их еле хватило бы на жвачку, но это было больше, чем мамино. Поэтому кот сразу стал моим.

Он часто спал рядом со мной, но никогда не будил. Любил тыкаться носом мне в глаза, мурлыкал, а с его носа капало и капало. Он был очень умный и верный, ждал именно меня дома и только у меня просил еду.

В самый сложный период моей осознанной жизни - около двух лет назад - он почти все время был со мной. Я его не звал, не тянулся сам к нему. Но Вел приходил к кровати, сидел и смотрел. Или укладывался рядом с моим стулом в комнате. Просто был рядом, пока я откровенно сходил с ума. Но вот, вроде не сошел.

Он ушел, когда меня не было - я был в Петербурге. Мама сразу не сказала, только написала уже когда я возвращался в Минск. В то время его хоронил мой младший брат - в том парке зимой очень красиво.

Иногда автоматически его зову, когда прихожу домой. Или набираю воду в его миску.

Спасибо, Вел. Надеюсь, тебе там хорошо.

Есть у меня такое странное развлечение - смотреть инстаграмы давно разошедшихся пар. Тех, кто был вместе годами и оставил десятки общих фотографий, поездок, комментариев, воспоминаний.

1.

 За кустами раздался страшный крик.

- Я убил его, б..дь!

Костя выбежал из-за кустов. На его голой груди - кровь, как и на руках, которые он рефлекторно вытирал о нелепые плавки с персонажами американских мультфильмов. И без того огромные серые глаза стали, казалось, еще больше. Кроме этого, Костя был в стельку пьян.

- Что ты сделал?

Фима вскочила, обвязалась полотенцем и в два прыжка стала около трясущегося Кости. Несколько капель чьей-то крови на его лице смешивались со слезами, которые вырывались из остекленевших глаз.

Он махнул рукой куда-то за кусты. Фима кивнула и бросилась туда - смотреть, что такое произошло.

А за кустами стояла Оля. Увидела Фиму, снова закричала, прижимая к лицу трясущуюся руку. Бледная как мел, она потянула Серафиму со спадающим полотенцем за собой, что-то бормоча себе под нос.

- Там… Там… Петя, он…

Но Фима уже и сама все увидела. Прямо у кромки воды лежал Петя, прижимал к ребрам обе руки и кусал губы. Из-под его пальцев сочилась густая кровь, стекала вниз по кистям и оставляла грязно-бурые круги на мокром песке. Про себя Фима отметила, что пятна эти были очень похожи  на изображения теста Роршаха. Вот тут кто тебе видится? Зверь или человек? А тут? Движение или цветок?

- Что случилось?! Откуда кровь? - Фима склонилась над Петей и попыталась отнять его руки от ребер, вся измазалась его кровью, но тот не поддался ей.

- Бл.. Идиот этот меня бутылкой ляснул, - прошипел Петя сквозь зубы.

- Давай, дурак, руки убери.

На его грудной клетке - несколько длинных порезов и много маленьких ссадин. Кое-где блестели крошечные кусочки бутылочного зеленоватого стекла. Крови было много, но одного взгляда хватало, чтобы понять: не смертельно, справимся.

- Оля, принеси водку и щипчики прихвати из моей сумки, - повелела Фима, изо всех сил стараясь оставаться спокойной и уравновешенной. Из-за кустов она слышала плачь Кости - он, обычно бравый солдат и непоколебимый мужлан, сейчас хныкал как маленький ребенок, которого увели от любимой игрушки.

Оля прибежала через несколько минут, за это время Петя успел несколько раз выругаться матом и прошептать что-то о прощании с жизнью. Фима шикнула на него: мол, рано тебе еще, до двадцати пяти даже не прожил, а уже отходить в иной мир собрался - никуда тебя никто не пустит, болван.

Руки тряслись, но Фима смогла достать осколки стекла из кожи. Потом взяла свое полотенце и протерла грудь и бок Пети - из-за потери крови он побледнел на несколько тонов. Между несколькими растущими на груди волосками кровь уже успела присохнуть - ее Фима оттерла при помощи слюны. Потом открыла бутылку водки и щедро полила ею Петю. Он зашипел, совсем как раненный кот. Снова выругался, но Фима ударила его по губам. Нечего так выражаться, братец.

Нет, братом Петя ей не был. Вообще у Фимы, то есть Серафимы Марковны Соколовой не было ни братьев, ни сестер, ни родителей - только старая добрая бабушка, которая давным-давно дала волю внучке и дала только один наказ во взрослой жизни: правнуков раньше времени не приносить. Этой бабулиной просьбе Фима старалась следовать - самой не очень-то и хотелось в двадцать четыре года становиться матерью.

Она взяла Олино полотенце и двумя сразу перевязала корпус Пети. Усадила его, придерживая за худые плечи. Он икнул. Живой. И тоже чертовски пьяный, будь он неладен.

Вообще, все они в тот день изрядно налакались портвейна, а еще планировали «шлифануться» водкой. Правда, никто не ожидал, что Костя с Петькой выкинут вот такой фортель - что за рукоприкладство? Совершенно лишнее все это, считала Фима. Но она порядков этой кампании еще не знала - была знакома с обоими всего ничего, несколько недель.

Из-за кустов робко выглянул Костя, подошел. На нем по-прежнему оставалась кровь, а лицо из-за слез так и вовсе опухло, стало похожим на перезрелый помидор. Он сел рядом с Фимой на корточки и протянул Пете правую ладонь.

- Братан, прости, я…

- Иди ты на х.., - прервал его Петя.

Фима с размаху влепила Косте оплеуху. Тот отвел на минуту голову, а после снова повернулся и снова попытался протянуть приятелю руку.

- Черт, ну муху словил, ну с кем не бывает, ну Петя, - он снова почти плакал.

- Иди ты. И ты иди, коза, - это он уже сказал Фиме.

Ту уговаривать не пришлось. Спорить с пьяными совсем не хотелось. Фима жестом подозвала Олю сидеть рядом с раненым бойцом, сама встала и подняла за руку Костю - кажется, им надо было поговорить.

- Че это было вообще?

Костя потупил взгляд и отвернулся к озеру. Дело близилось к закату, горизонт, как и вода, постепенно наполнялся нежно-малиновым цветом - будто бы кто-то разлил сок. Или нет, акварель. Хотя сравнивать закаты с акварелью, по мнению Фимы, было уже чересчур избито и пошло.

- Ну он сказал, что ты с ним будешь сегодня спать.

Фима не выдержала и рассмеялась в голос.

- Ну и что?

- А я сказал, что со мной, - Костя обхватил себя за плечи и запрокинул лицо к небу.

- Вы офонарели, мальчики. Ни с кем из вас я спать не собираюсь.

Серафима Марковна начинала злиться. И еще ей было безумно стыдно: это что, из-за нее до драки дошло? Да еще и с применением ни в чей не повинной бутылки от портвейна? Глупости какие. Впервые в жизни из-за нее кто-то подрался. Да ради нее никто никого даже не посылал никогда куда подальше. А тут оптом, так сказать. Все и сразу - вот, юная леди, вы уже совсем взрослая, вам причитается и такое внимание со стороны мужчин.

- Прости, - Костя повернулся к ней и попытался улыбнуться. Вышло, чтобы сказать честно, скорее пугающе: оскал на его опухшем лице, будто бы последние несколько дней парня били все кому ни попадя, и только сейчас дали немного передохнуть. И еще Фима заметила разводы крови, которые каким-то образом умудрились остаться и на его передних зубах.

- Ладно, потом поговорим. Пойдем назад, - она взяла его за руку и отвела к Пете.

Тот, снова порозовевший и вполне жизнерадостный, что-то увлеченно рассказывал Оле. Та тоже успокоилась, сидела рядом , уперев руки в коленки, и заливисто хихикала, пытаясь при этом подобрать максимально удачный ракурс. Чтобы Петя увидел ее со всех лучших сторон она даже чуть наклонялась, пытаясь сделать свою от природы не очень внушительную грудь хоть чуть заметнее в своем сиреневом купальнике.

Петя быстро простил Костю, что-то ему сказал на ухо и махнул рукой Оле: мол, давай отойдем. Он шел и придерживал у груди полотенце - говорил, кровь остановилась. Так Фима и Костя остались одни у кромки воды.

Она молчала: не знала, что еще сказать и как себя вести. Костя немного раскачивался - мы помним, что он был чертовски пьян. Но все равно он пошел поплавать, заодно и кровь с себя окончательно смыл. Потом вышел к Фиме, которая сидела на берегу, грустно пила найденную недалеко уцелевшую бутылку портвейна и расчесывала свободной рукой свободные волосы.

- Встань, - он приблизился к ней на расстояние в несколько сантиметров и протянул руку.

Фима послушалась и встала, смутно понимая, что происходит.

Костя пьяно улыбнулся, еще раз качнулся и поцеловал ее. Где-то вдалеке, за кустами, раздался шумный вздох Оли и торопливое бормотание Пети. Судя по всему, он уже пришел в себя и забыл о случайном ранении.

 2.

А вот это – наш Коля. Николай. Николашка. Колян. Колька. В общем, он самый. Да, вы его, возможно, видели где-то. Он мог проходить мимо вас, будто бы подскакивая на своих тонких длинных ногах. Или вы видели его у себя во дворе – он стоял там и сербал дешевое пиво в гордом одиночестве. Непременно он был прислонен к каким-нибудь качелям и изредка, чтобы порадовать себя хоть каким-то доказательством существования мира, он раскачивал качели – те что-то жалостливо скрипели, но повелевались его воле, начинали меланхолично двигаться туда-сюда.

Могли вы встретить Николая и в другом образе. Скажем, во время похода в ближайший гипермаркет. Там он мог стоять часами, читать всякие этикетки и задумчиво нарезать круги вокруг стендов с макаронами, например. В этом Коля находил что-то донельзя экзистенциальное. Прямо сказать, в эти минуты он чувствовал себя величайшим философом современности.

- Ведь если я стою около макарон – значит, мы существуем вместе, я и они. А значит ли это, что когда исчезну я, то сразу же пропадут и они? Вот она – главная загадка…

Так он рассказывал нам, своим редким слушателям, и заискивающе смотрел прямо в глаза. Мол, согласитесь со мной, поддержите этот разговор, а еще лучше – поддержите стаканом чего-нибудь покрепче.

Таланты Коляна не ограничивались склонностью к философии. Иногда он, скажем, пел – дико фальшиво и неестественно, но как-то душевно. Искренне, что ли. Все прощали ему голос степного козла за ту святую простоту, с которой он готов был исполнять на свой манер как все поп-хиты, так и классику мировой музыки. Особенно задушевно он исполнял Марсельезу.

- Алорс он фан де ля патри-и-и-е… - начинал он на высоких нотах и никогда не мог вспомнить вторую строчку: она будто нарочно выпадала из его памяти, из-за чего Кольке приходилось продолжать уже без текста. – Бу-бу-бу-бу-буу-бу-бу-бууу.

Любил он спеть и в те моменты, когда все знакомые собирались на его кухне, пили собственноручно сделанный им виски и, скажем, поздравляли его с очередным днем рождения. Последний раз, если мне не изменяет память, мы отмечали его двадцать седьмой день рождения. Причем с особой помпой: он радовался тому, что наконец-то вышел из призывного возраста. В честь этого всех ждал ящик водки и переданные его мамой многочисленные салатики.

- Вот знаешь, - гордо рассказывал он Фиме, пока та сидела на подоконнике и курила в форточку. – Я ни от чего так в жизни не ссался, как от армии. В плане, стремно же – идти туда, со всеми этими голыми мужиками ходить, бегать куда-то, стрелять во что-то… Да ну нахрен!

К слову сказать, все подозревали в Коляне слабость к лицам своего пола (фе, как пошло звучит), но ни подтверждений, ни опровержений тому так и не находили – он то с парнями какими-то исчезал на недели, то с радостно хихикающими бабами. Спросить в лоб у него, конечно, не могли – ну неприлично как-то, что ли. Не комильфо такое у друга спрашивать. Да и не так это было важно.

А важно было то, что Коля – почти кандидат наук. Образование его вообще, как и у всех в кампании, было максимально бесполезное – культуролог. Позже со своим дипломом Колян понял, что реальному миру культурологи нафиг не сдались – и он пошел в магистратуру, гонимый идеей потом стать ученым и преподавать. Эта шальная мысль занесла его и дальше – в аспирантуру, которую Коля окончил, но все никак не мог дописать последнюю главу своей диссертации. Наверное, был слишком занят распитием пива у детских качелей и прогулками по магазинам с размышлениями об онтологии макарон.

Сидел как-то Костя с Колей на даче у Фимы, да все никак не могли договориться – кто из них умнее. Костя, которого с помпой выперли из магистратуры социологического факультета за задолженности и прогулы или Колян, который все свои знания тратил на чепуху и усердно пропивал. Рассудить этот спор должна была Фима. Она и рассудила: посмотрела то на одного, то на второго. А потом решила: Колька умнее.

Костя, конечно, разозлился, но сам виноват – ночью перед этим он Фиму смертельно обидел. Надругался даже, можно сказать. А Фиме очень хотелось какой-нибудь романтики, приглушенного света, свечей и лепестков роз. А тут – на тебе: на кровать повалил, шорты стащил ну и далее по тексту. Брыкаться она не стала: от пьяного Кости лучше не отбиваться, но обиду затаила. Вот и отомстила.

- Да ты гонишь!

Колян сам не поверил, что его выбрали. Он засмеялся и протянул правую руку Косте.

- Ну прости, братан, твою женщину не обманешь.

Костя вяло пожал его руку, потом разлил еще по одной и предложил выпить. Закусили, сходили покурили. Потом он усадил Колю перед собой, взял мятую салфетку и начал его рисовать. Получался друг у Кости неузнаваемым: резкие штрихи черной гелевой ручки создавали какой-то чужой образ, чуть более носатый, чем есть и с меньшими глазами. Но все равно Колька остался доволен, попросил оставить салфетку потом себе и поставил в комнате за стеклом секции.

 3.

Фима усадила Костю на автобус и повезла к французскому посольству. Они проснулись, выпили кофе и включили телевизор - чтобы хоть какой-то фон был у их ленного утра. И тут все рухнуло: в новостях рассказывали о нескольких терактах в Париже, о десятках погибших и сотнях раненых. И по всем телеканалам передавали одну и ту же картинку: вот бежит молодой совсем парень, а на майке его - кровь, в руках - телефон, на глазах - ужас. Рядом с ним выстраиваются кордоны полиции, а где-то сзади, за уютными парижскими домиками, раздаются выстрелы и что-то вспыхивает ярко-ярко, как маленькая сверхновая звезда.

Она сразу начала плакать и трясущимися руками переключать каналы, потом побежала к компьютеру - искать еще хоть какую-нибудь информацию. Костя смотрел на нее и что-то иногда бурчал себе под нос. Ходил курить. Сделал себе яичницу. А Фима все так же сидела у компьютера, а по ее щекам бежали редкие слезинки.

- У меня подруга там живет, - она повернула свое дрожащее лицо к Косте, тот оторвал взгляд от яичницы и поджал губы.

- Да все с ней хорошо, ну.

С подругой, Сашей, все действительно было хорошо - оказалось, что она как раз в эти дни уезжала с приятелями в Лион, и все ужасы парижской ночи прошли мимо нее. Она написала Фиме сообщение в «Фэйсбуке», полное многоточий и восклицательных знаков. «А я же… Могла еще быть… Как же страшно, ты не поверишь!!!», - написала Саша, после чего Фима немного успокоилась.

Она достала из шкафа кофту и штаны, замотала на шею сине-бело-красный флаг (подарок от той же Саши) и велела Косте собираться - ехать к посольству и выражать соболезнования. По пути она решила купить шесть белых роз - по одной на каждый теракт. И зайди в церковь ближайшую к посольству, чтобы купить лампадку для свечки.

Костя ехал, слушал Фиму, а сам думал о ее зубах - ему они нравились особенно. Ровные, немного непропорциональные, белые и такие смешные. Ему нравилось иногда поцеловать ее в зубы, или даже провести по ним языком - такие вот развлечения у него были. И он думал о них, как о чем-то совершенно отдельном и от Фимы, и от этого города, и от тех парижских терактов. Весь мир сужался до двух вещей: он и ее зубы. И этого было вполне достаточно.

Потом его мысли переключились. Костя радовался тому, что Фима забыла их вчерашний скандал - мол, но слишком много выпил. Но Костя в этом вопросе был непреклонен: если мужик пьет - значит, так надо и пьет он ровно столько, сколько нужно. И никак иначе. А Фима это отказывалась понимать: билась в истерике, что-то ему кричала, давала оплеухи и иногда захлебывалась сдавливаемыми рыданиями.

- Костя, прекрати!

Фима била его в грудь своими маленькими кулачками. Ее светлые волосы совсем растрепались, от красивой прически не оставалось и следа. Какое-то белесое гнездо, будто бы свитое из колосьев пшеницы.

- Отвали, - он отмахивался и отворачивался от ее опухших глаз.

Самое неприятное было то, что за всем этим скандалом наблюдали его друзья. Они впервые видели Фиму, хотя те были вместе уже пару месяцев. Но не со всеми же друзьями сразу знакомить нужно. И вот у них совсем не хорошее впечатление складывалось: отдыху явно мешала эта сцена. И сама Фима мешала. Очень.

- Красотка, успокойся, - Павлик положил ей руку на плечо и попытался аккуратно отвести чуть в сторону.

Фима не поддалась, Павлик опустил руки и посмотрел на Костю, одними губами произнес «сука» и сел обратно на диван. А чего на все это нервы тратить?

- Ладно, пойдем, - Костя повел Фиму в коридор.

Прижал к стене, попытался поцеловать, но она увернулась и заплакала, уже в голос.

- Ты неуправляем, прекрати пить немедленно!

Неуправляем? Костя с этим не был согласен. Если они сейчас выпили и дошли до обсуждений всех его бывших - ничего страшного, так и надо. Если на спор поцеловал Павлика - так чего тут плохого, это ж друган? Да и не так уж часто он пьет, в этом Костя был уверен. Поэтому и промолчал.

Фима уговорила его поехать домой, потом полночи лежала и смотрела в потолок, жалела себя. А утром - нате вам, теракты и прочие нехорошие вещи.

Дождь начался ровно в ту секунду, когда они выходили из автобуса. Даже не дождь - ливень. Фима взяла Костю под руку и пробежала несколько метров до навеса у посольства, где откинула назад мгновенно намокшие волосы и дала ему в руки лампадку - мол, на, зажги и поставь, а я цветы положу.

4.

Фима вообще не была религиозной - от слова «совсем». Но она пыталась договориться с высшими силами, кем бы они ни оказались.

Сначала Серафима Марковна попыталась обратиться к Богу. Она прочитала еврейскую молитву и пообещала ему, что станет настоящей еврейкой, примет иудаизм, ну и далее по списку. Потом она обратилась уже к Иисусу, поклялась быть праведной христианкой и перестать завидовать другим.

- Вы же обязательно проясните, кто мне помог, чтобы я понимала, кому буду должна, - шептала она в свои сложенные ладони.

Позже Фима обратилась к Одину - даже сходила в ближайший парк, где положила между ветвями старой ели кусок хлеба и бутылку пива. На каком-то форуме она прочитала, что в общении со скандинавскими богами самое главное - дать им пива. Хорошо, подумала Фима, дам сколько потребуется - только помогите.

Сходила Фима и в православную церковь, и в католический костел. Легче ей не стало даже тогда, когда она семь раз целовала икону Николая Чудотворца. Чтобы быть честным, в церкви она была второй раз в жизни, а про необходимость целовать икону узнала тоже из форума. Но не было плохих путей поиска помощи.

Фима обратилась к Будде, потом к целой россыпи старых ацтекских богов, потом пообщалась с одним парнем и начала жечь благовония, стоя босиком перед окном и крепко-крепко зажмурившись - тогда, ей рассказали, ее просьбы будут услышаны и обязательно исполнены.

Пыталась Фима и торговаться. Она обещала тем-кто-там бросить курить, перестать пить, не краситься, не есть мясо, усыновить ребенка, помогать чаще бабушке, уйти в монастырь. Она с ужасом думала о том, сколько же всего успела наобещать им всего за несколько дней. И не могла представить, как это все сразу исполнить. Но все пыталась и пыталась договориться с кем-то там, наверху.

В это время Костя лежал в кровати и смотрел в потолок. Вечерами он напивался так, что весь день лежал и  только к сумеркам приходил в себя - чтобы снова начинать пить и щелкать каналы телевизора. Он недовольно смотрел на ее беготню туда-сюда и пытался ее успокоить, но не получалось. К ее истошным попыткам договориться с богами добавлялась еще одна проблема - Фима пыталась не поссориться с Костей, а смиренно терпеть любое его поведение.

Иногда Костя доставал ноутбук, долго думал и смотрел на пустой экран, а потом пытался что-то написать. Получались у него только странные миниатюры - то о мальчике, который убил свою маму, то о человеке с бомбой в аэропорту. Он плевался и откидывал ноутбук, начинал кричать и биться в истерике. Костя кидал пульт от телевизора в стену, крики его доходили до визга, потом он снова успокаивался и ложился в кровать.

Фима бегала не только по церквям, но и по врачам - как правило, знакомым знакомых. Она очень хотела получить у кого-нибудь совет: а что же делать дальше, а что это значит, а есть ли надежда на выздоровление, ну а вдруг произойдет чудо и как с этим жить.

Врачи смотрели на нее как на дуру. Особенно на вопросе «можно ли вылечить». Кивали головами, капали ей корвалол и давали нюхать нашатырь. Потом давали какие-то буклетики и брошюрки, монотонными голосами рассказывали об «азах жизни с такими людьми», а иногда еще и давали ей упаковку презервативов.

- Зачем? - она начинала плакать и прятать лицо в руки.

- Вы же не хотите заразиться, душечка, - просто отвечали ей медики и в очередной раз повторяли о том, что с ВИЧ-положительными людьми необходимо соблюдать все меры предосторожности, а особенно - в сексе.

Костя сдавал анализы на ВИЧ раз в полгода - и его обычно, как говорится, проносило. Конечно, страх перед болезнью не охлаждал его пыл и не заставлял предохраняться хотя бы со случайными девицами в клубах, у клубов и за клубами. И вот вам результат, получите - распишитесь.

- Да, здравствуйте, номер семь-три-пять, - позвонил он в клинику, где анонимно всегда сдавал кровь.

- Секундочку… Ой, молодой человек. Мне очень жаль, - голос женщины на другом конце телефонного провода не выражал никаких эмоций, а продолжения Косте даже не потребовалось - он и так все понял.

Он напился и исчез из дома на два дня - лежал у своего троюродного брата в пригороде, пил и ходил в баню. Брат его не понимал: сколько раз в день ты можешь в это пекло ходить - сто? Костя молчал и снова шел, там сидел и смотрел в щели между деревянными брусьями. Потом скорее механически выходил и прыгал в ближайшую речку, содрогался от холода и шел обратно в баню.

- Костян, что-то случилось?

Его троюродный брат, Сергей, вообще нечасто задавал вопросы. И была у него прекрасная особенность: если ему не отвечали, то он и переставал спрашивать. Пожимал плечами, чесал голову и думал: ну раз не хочет человек говорить - так зачем же его заставлять.

Костя был бы у него и дольше, да только выходные у Серого закончились, а на работе тот отпроситься никак не мог - работал каменщиком, и зарплата зависела исключительно от количества сделанного. Предположить, что в один день он мог бы не выйти на работу, Сергей и не мог. У него было слишком много планов: купить новую машину, отремонтировать крышу, да еще и Светка его, вроде, беременна. Не до вас, друзья, не до вас ему было.

Больше делать нечего было: Костя вернулся домой, к заплаканной и яростной Фиме. За время его отсутствия она успела разбросать все черновики Кости, сорвать со стены его зарисовки и выкинуть несколько пакетов его старых вещей. Правда, она пожалела об этой реакции, когда услышала от него причину его отсутствия.

Первая мысль Фимы: а мы всегда предохранялись? Костя грустно улыбнулся и посоветовал ей сходить в свою клинику, сдать анализы.

- Ну а что, вместе сдыхать было бы забавно.

Шутку эту Фима не оценила. Потом она начала уже думать о том, что же делать дальше, как быть и не уйти ли от него. Последнюю мысль она откинула почти сразу, да еще и успела себя осудить за такую черствость. Уйти, ишь придумала. Как крыса сбежала бы с тонущего корабля. Ну уж нет - она с ним. Значит, она с ним. И в горе, и в радости, как говорится. И тогда она побежала по церквям и врачам, выпрашивать и у медиков, и у богов спасения Кости. А он все лежал и пил.

Сама Фима сдала анализы дважды, в разных клиниках - для уверенности. И оба раза результат был отрицательный.

5.

Фима встретила Костю в тот период жизни, когда каждый – знамение, каждый – не просто так. Когда ты уверен, что уж если попался на твоем пути человек – значит, он что-то значит и дан тебе для чего-то. Словом, познакомились они в разгаре ее юности.

Какой высший смысл был в присутствии Кости в ее жизни?

Сначала она думала, что он дан ей для счастья. Простого, тихого и семейного. Когда ты за мужчиной как за стеной, когда он нежно гладит тебя по волосам, когда вы обязательно поженитесь и сделаете н-ное число Константиновичей, которые потом обязательно изобретут лекарство от простуды или как минимум высадятся на Марс.

Потом она задумалась – может, он ей дан для того, чтобы изменить его? Чтобы сделать Костю счастливым? Тогда она засучила рукава, причмокнула губами и принялась пытаться его исправить. Будь таким, не делай то, забудь про это. Надо вот так, а еще обязательно получай удовольствие от того, что уж теперь-то ты живешь как надо. Но тоже не срослось.

Следующим этапом ее восприятия Кости была мысль о том, что он ей дан для несчастья – чтобы она научилась жить с таким, чтобы поняла этот мир и чтобы обязательно делала выводы. Чтобы понимала суть вещей и людей. От пафоса подобных мыслей ее и саму тошнило, а уж читателю и вовсе, наверняка, тошно.

Последнее ее понимание роли Кости в жизни было таким: ни для каких сверхцелей в ее жизни он не задуман. Тогда она впервые позврослела. И ушла от него.

Далеко уйти Фиме не удалось – очнулась она в объятьях потного Павлика, раскинувшего свои волосатые руки на всю кровать. Было тошно – то ли от мокрых простыней, то ли от затхлого воздуха, то ли от звериного выражения лица Павлика, вполглаза следящего за движениями ее груди. Скорее всего – от всего вместе.

Когда она все поняла – нет, не вскочила с кровати и не начала бить Павлика. Разве же он виноват? Просто взял то, что само пришло в руки. За такое не винят. И нет, она не начала плакать, звать Костю, бабушку или Деву Марию.

Фима молча оделась, кинула хихикающему Павлику в лицо его носок и ушла.

На лестничной клетке встретила Костю – снова пьяного вдрызг. Он остановился, посмотрел на нее мутными глазами, что-то сказал невнятное, протянул руку. Она хотела уже было взять его холодную ладонь, прижаться и простить – саму себя, конечно. Но Костя резко дернулся в сторону двери, и уже через минуту был в квартире.

Фима снова очнулась в комнате с Павликом – только на этот раз он лежал на полу, поджав под себя ноги, и прижимал руки к кровоточащему рту. Костя нависал над ним, раздувал ноздри и что-то кричал. Разобрать она не могла ни слова – в голове гудело, а перед глазами летал десяток окровавленных голых Павликов.

С тех пор она его больше не видела – Костя выгнал Павлика. И тоже, если ему верить, не слышал о бывшем друге ничего.

6.

Колян снова сидел с ней на кухне. На этот раз они были вдвоем – если не считать кошку, которую культуролог подобрал на днях в сиреневом кусте под домом.

Он медленно разливал чай и внимательно ее слушал. А слушать было, собственно, и нечего – лишь периодические всхлипы и обрывки фраз:

… ну он же не мог вот так внезапно!

… если бы я знала, как могу помочь.

… я слышала, в Израиле хорошие врачи – вдруг?

… как я, ведь он…

Слушал ее стенания Колян около получаса, за это время он успел опустошить одну кружку с чаем и налить себе вторую. Потом не выдержал и дал ей по лицу.

- Успокойся, слышишь? За..ала уже ныть.

Звон от его оплеухи несколько секунд стоял в ушах у Фимы, но он своего добился: она перестала реветь и теперь молча сидела, обхватив свое лицо руками.

- Ты тут ни при чем. И не поможешь ты ему никак. Если человек не хочет помочь – ты хоть чудо Господне вымоли, он и от него откажется, - сказал Колян.

Наверное, он был прав. То есть, он точно был прав – и Фима это понимала, но не хотела принимать. Зачем нам верить в то, что нам не нравится? А как же вера в собственную необходимость и всесильность? От этого тоже отказываться, а сводить все к тому, что каждый из нас – набор случайно собравшихся воедино атомов, существующих еще со времен Большого взрыва?

- Коль, ну я же и уходила от него, и все что угодно… Не могу. И сейчас это все – я просто должна что-то сделать. Быть рядом хотя бы. Но почему ему срать на меня?

Чуть не разрыдалась снова, но вовремя перехватила взгляд Коляна. У культурологов, знаете ли, рука тяжелая.

- Хорошо, поясняю на пальцах, - сказал он и зажал мизинец. – Первое: ему срать на всех, и на себя тоже.

- А второе, третье, четвертое?

- Нет такого, дура. Ну просто нет. Костя такой, какой есть. Тьфу, звучит ужасно, но блин! И он бы тебе не был нужен другой. Может, у тебя какая склонность к мазохизму – не знаю даже. Но ему срать на все. Не удивлюсь, если он даже рад тому, что скоро подохнет…

Тут уже оплеуху ему влепила Фима.

- Ладно, прости, - Колян немного хмурился.

Они молчали полчаса. Смотрели в окно, на гнущуюся от ветра березу. Потом – на кошку, которая не сводила с них взгляда. Потом – друг на друга, а еще позже – на плавающие в чашках чаинки.

- Знаешь что… Выберитесь вы за город. Позови каких еще знакомых – езжайте и отдохните. Может, это вас отвлечет. А лечить уже будешь после того, как врачи что-нибудь дельное скажут, - предложил он.

Фима согласилась – идея ей казалась пусть и бесполезной, но вполне неплохой. Хотя бы она могла бы попробовать провести день как в самом начале их пути.

Уже через день она, Оля, Петя и Костя стояли на пыльном вокзале и ждали электричку. В пакетах из местного гипермаркета звенели друг о друга бутылки пива и водки. Фима не хотела их брать и отговаривала ребят, но те отказались отдыхать "без градуса".

Приятели про Костю ничего не знали. И он сам не показывал виду, что что-то в его жизни идет не так – улыбался и шутил, сплевывал себе под ноги и курил одну за другой. Для них так и надо было. Значит, все хорошо – мир цел, ничего не рухнуло, и никто не болен ничем.

Далее все шло по избитому миллионами людей сценарию: сидели на пляже, пили. Иногда заходили в воду, брызгали друг на друга, ругались на прилипающий везде песок и обсуждали всякую ересь: а что, если Лукашенко завтра умрет? а если попытаться вдавить прыщ внутрь? почему запрещают плавать пьяным – ведь это так весело?

Слово за слово. Час за часом. И вот они уже все были изрядно пьяны. Костя опирался на локоть и смотрел в темное небо, Петя посапывал на полотенце, а Оля ковырялась в смартфоне. Фима совсем замерзла.

- Давай может домой поедем уже?

Костя лениво улыбнулся и потянул ее к себе.

- Погоди еще немного, котик.

Фима легла на его колени и, сама того не заметив, заснула.

Снились ей далекие и прекрасные водопады, красивые лошади и густые леса. Она видела счастливого и здорового Костю, и они вместе пересекали всю эту пасторальную картину, а где-то вдалеке за ними маячили очертания чего-то – то ли город, то ли просто предрассветная дымка. И он наклонялся к ее губам, а она так сильно хваталась за его плечи, что белели костяшки пальцев. Удивительно, но за все несчастное время с Костей именно тогда она и была счастлива – в одном-единственном коротком сне, первом за очень долгое время.

Проснулась она от внезапного чувства тяжести и жаркого дыхания в левое ухо. После секундной растерянности, еще не открыв глаза, но почувствовав запах водки она вспомнила, где и с кем находится.

- Кость, ну…

И открыла глаза.

Над ней нависал Петя – уже полностью раздевшийся, с сильно выпяченной нижней губой и растрепанными волосами. Он заметил ее пробуждение и быстро зажал рот одной рукой, другой принялся рвать купальник.

Фима не могла вырваться из его рук – он весил больше ее как минимум на тридцать килограмм. Все, на что хватило сил – вывернуть голову в надежде взглядом кого-нибудь разбудить. Оля сладко посапывала, уронив на песок свой телефон.

Костя сидел в полуметре и с улыбкой на нее смотрел.

Она попыталась что-то промычать. Вложить в свое мычание все непонимание, все вопросы "Что происходит? Почему? Как? Почему ты мне не поможешь?", но вышло лишь короткое "умммммм".

Костя сидел и смотрел, пока Петя пытался обуздать брыкающуюся Фиму. Одной рукой он лениво водил по песку, будто делая набросок рисунка.

Следующие несколько лет Фима его не видела. И искренне надеялась, что Костя давно сгнил на городском кладбище, что лежит на востоке города.

7.

Спустя несколько лет Костя – очень плохо выглядящий, лишившийся волос и с сильно поредевшими зубами – уже был более-менее известным по меркам города художником. Его работы выставляли в местной галерее, единственной заслугой которой была "независимость" – читай, негосударственность.

Фима иногда слышала о нем, и каждый раз инстинктивно проводила рукой по своей шее – пыталась найти ту веревку, что начинает ее душить при первой мысли о Косте. Та не находилась, хотя Серафима была уверена: миллиметр в бок – и обязательно почувствуешь ее пальцем.

Но не нашла она эту веревку даже в тот вечер, когда проходила мимо одного из баров и случайно встретила его. Впервые за долгие годы Фима видела не его фотографию или рисунок, а живого Кость.

Пьяный, еле двигающий ногами он лапал за бедра визжащую девицу. Рядом, такой же пьяный и радостный, сильно раскабаневший уже, стоял Петька. Фима быстро заскочила за угол. Они ее не увидели.

Вот сидит мужик на скамейке, курит. И устраивает его полностью жизнь, и женщина его устраивает. А потом рядом проходит еще одна красотка – просит прикурить, хитро щурится и ставит ноги так, чтобы берда меньше казались. И все – в голову мужика вместе с сигаретным дымом проникает червячок сомнений, который начинает его грызть и грызть, делает все несчастнее.

Другой вариант. Вот вы ходите на работу, и за исключением нескольких минусов и недоразумений она вас устраивает: платят сносно, коллектив – такой, что можно иногда беседовать. То да се, но лучшего ничего нет, и вы как-то свыклись. А тут на глаза попадается вакансия или еще какая-нибудь возможность сбежать с корабля. И снова червячок, и снова грызь-грызь-грызь.

Многих вещей нам не хватает ровно до того момента, пока они не оказываются рядом. И многие вещи нас устраивают, пока мы не видим что-либо еще. Единственный способ спастись от всех этих треволнений, сомнений и фрустраций – просто закрыть глаза, зажать уши и по возможности нос.

Или нет? Или нужно открывать глаза как можно шире, держать нос по ветру и навострять уши? Чтобы при первой догадке о том, что что-то не так – бежать, менять, спасаться?

Когда человек говорит о своих страхах – ты узнаешь его лучше. И бояться можно самых разных вещей и ситуаций.

Можно бояться очнуться лет в сорок (или в любом другом возрасте) и осознать, что ты много времени потратил на нелюбимую работу, нелюбимых людей, нелюбимый город и вообще нелюбимую жизнь.

(Я этого тоже боюсь, особенно в последнее время)

Или бояться того, что останешься один – из-за своих или чужих ошибок, из-за смерти, болезни. Из-за того, что может быть кто-то интереснее, важнее, лучше тебя. Или из-за того, что от тебя устали.

(Я этого тоже боюсь, но так уже случилось)

Возможно, того, что ты чего-то не успеешь – опять же, из-за смерти или глупости, или еще чего угодно.

(Я этого тоже боюсь, поэтому хочу спешить)

1

Вечером я понял, что моя мама пропала.

Еще утром, конечно, я этого не знал. Проснулся, умылся, съел быстро остатки вчерашнего ужина и побежал на работу. Даже не посмотрел, была ли она еще дома - наверное, я подумал, что она еще спит или уже ушла куда-то по делам. Может, ничего и не подумал - зачем?

К слову, то утро выдалось погожим, что редко бывает в ноябре. В блекло-голубом небе почти не было облаков - только белый диск солнца. Ночью, кажется, были заморозки - на пожухлой траве и не убранной дворниками листве сверкал иней, но уже к утру воздух немного прогрелся. Не май месяц, конечно, но жить можно. Хотя жить, как показывает практика, всегда можно.

На работе дела шли не так хорошо, как на улице. Стоило мне выйти из забитого троллейбуса, как я встретил одного из начальников.

— Хэй, Ларин, не спешишь?

Я действительно не спешил: до начала рабочего дня было еще двадцать минут, за которые я без проблем мог успеть пройти два квартала и даже покурить.

— Знаете же поговорку, поспешишь - людей насмешишь.

— Ну-ну, - хмыкнул он. - Ты, главное, помни, что я от тебя сегодня жду отчет за прошлый месяц. А, и с той фирмой сегодня разберись, как их там… Ну, которые матрасы продают.

Не хотелось показывать раздражение, поэтому я просто кивнул ему и пошел в сторону магазинчика в ближайшем доме - лишь для того, чтобы не пришлось идти с этим напыщенным остолопом, имени которого я даже не помню. Начальник, подумаешь. У меня тут каждый - начальник, не надо же всех помнить. И так все помнят меня. Как и то, что я должен делать сотню дел сразу, и при этом вкладываться в сроки. «Вот тебе задание, а дедлайн - это было вчера», - шутит каждый из них и каждый же сам смеется своему остроумию. И это они тоже делают одинаково: вытягивают шеи, жмурят глаза и скалят зубы, кадыки скачут туда-сюда в такт к издаваемому «гэ-гэ-гэ».

«Гэ-гэ-гэ», черт подери. Совсем как обезьяны. Еще немного — и они начнут своим дерьмом кидаться друг в друга.

В магазине было жарко: наверное, какая-нибудь Клавдия Ивановна, которая работает здесь кассиром (высшей категории, со стажем работы в 30 лет - это вам не хухры-мухры!) решила, что замерзнет в своих трех кофточках и включила обогреватели на полную мощность. Или ничего не решила, а надела очки, зажмурила один глаз и со страхом на лице ткнула наугад кнопку - лишь бы обогреватели заработали и в магазине не было холодно. В любом случае, обогреватели работали вовсю.

Под потолком уже были развешены новогодние гирлянды. Старые, наверное, еще советские, они местами облезли и выглядели скорее траурно, нежели празднично. И, конечно, как и во всех гастрономах, ничуть не изменившихся с советских времен, на одном из холодильников с газировками стояла белая искусственная елка. Никогда такие не любил, но старшие от них почему-то в восторге.

Раз уж зашел - надо что-нибудь купить. Взял пачку сигарет и лапшу быстрого приготовления с надписью «Бизнес-ланч». Рассчитался. Уже шел к выходу, но передумал: захотелось купить маме конфет «Коровка», ее любимых. Кажется, она - единственный из всех моих знакомых человек, который действительно их любит. Или даже не только среди знакомых, но и в городе: в контейнерах кондитерского отдела их было больше всего. Полкило, снова на кассу, бежать на работу - теперь я почти опаздывал.

В офис я все равно пришел одним из первых. В моем кабинете, где кроме меня сидели еще человек семь, был только Павлик - тридцатилетний мужик с похожим на бочонок животом, густыми усами и кандидатской степенью в филологии. С моего первого дня здесь Павлик жестко пресек все мои попытки обращаться к нему на «вы»:

— Еще раз «выкнешь» - в глаз заеду.

Да-да, так он и сказал. Тогда я и понял, что, несмотря на разницу в возрасте почти в десять лет, мы найдем общий язык. Ну, и что он мне сможет помочь в учебе - я числюсь на заочном отделении филологического факультета и, пусть ни к языку, ни к образованию в целом никогда особой тяги не испытывал, но диплом получить все равно надо. Пусть будет, даже если только для того, чтобы им потом мух бить на стенах. Ну или чтобы мама подругам показывала мою «корочку». И тогда все они бы радостно квохтали о том, какой я умница и молодец.

— Слыш, Вася, ты этого, Максимова видел сегодня?

— Максимова? А, да, мы на остановке троллейбусной встретились, потом он сюда, вроде, пошел.

Павлик почесал затылок и нажал кнопку питания на компьютере.

— И как у него с настроением?

— Как всегда.

Он усмехнулся и отвернулся к монитору своего компьютера. Так же сделал и я. Этот рабочий день грозил затянуться надолго.

N, тысяча-девятьсот-какой-то-год

Особенно Марина любила ходить в это кафе. Сюда было рукой подать - спустись вниз по улице К., потом поверни, через метров десять, не доходя до площади, еще раз поверни - и ты стоишь у узенькой дверцы, ведущей в комнату с запахами свежего хлеба и кофе. По стенам висели репродукции французских импрессионистов и стилизованные светильники. Дурновкусие, но Марина это прощала. Юркие официантки, две похожие всем кроме цвета волос девчонки, мелькали туда-сюда среди маленьких столиков и разносили заказы. И, конечно, запах - о нем мы уже говорили. Наверное, именно такой запах мог стоять в кафе Парижа столько-то лет назад, когда в них сидел Моэм или, скажем, Хемингуэй.

Запахи следовали в этом кафе за посетителем с самого порога, они укутывали его и будто бы несли к нужному столику. Марину - всегда к самому дальнему, у маленького окна с тусклыми стеклами. Других, менее расторопных гостей, ароматы хлеба и кофе заводили не так далеко - ближе к самым дверям или около стойки с кассой.

Впервые сюда Марина пришла много лет назад. Так давно, что те, кто сейчас заканчивают университеты, еще не были даже в планах у своих родителей.

Ей тогда было -надцать. Кожа была еще загорелой и упругой, пальцы - тонкими и аккуратными, а шея… Вы понимаете, какая может быть шея у девушки в -надцать лет. Особенно у красавицы. А Марина, поверьте, была той еще красоткой - за ней ухлестывал даже сын городского головы, не говоря уже о десятках (если не сотнях) других несчастных, которым она отказывала.

Марина впервые зашла сюда случайно - пряталась от дождя и подступающих к глазам слез. Час назад она расставалась с Виктором, а потом даже не смогла выкурить сигарету трясущимися руками, как начался дождь. Поэтому она и пришла сюда, сразу пропахла свежим кофе и хрустящим хлебом и забилась тихо в уголке зала.

А кто такой Виктор и чем он ее не устроил?

На самом деле, причина их расставания не совсем ясна. Быть может, ее знала только Марина. Может, она не понимала и сама. Подругам она в коротких телефонных звонках говорила, что просто устала и хочет попробовать другую жизнь, полную свободу и ощутить вкус к жизни. Насколько эти слова были правдой - не нам судить.

Так или иначе, они расстались, и Марина нашла это кафе. Потом, на протяжении многих лет, она читала здесь его письма. Иногда даже отвечала - но очень редко. Для этого в Марине должно было слишком многое сойтись: нужно было, чтобы ушел страх, чтобы появилось любопытство, чтобы хотелось что-то рассказать и чтобы руки так не дрожали над бумагой от стыда.

Виктор начал ей писать спустя несколько месяцев после расставания - оказалось, что его забрали в армию, и первые листки со своим размашистым почерком он присылал ей оттуда. Он рассказывал о долгих странствиях, которых не совершал, но очень хотел бы. О своих снах. О том, что ел на ужин. О том, как хотел бы что-нибудь исправить. Словом, о сокровенном.

Марина читала эти письма непременно здесь - тут же и оставляла. Ей не хотелось приносить их домой, хранить у кровати или выкидывать в мусорное ведро. Она хотела оставлять это здесь - будто бы возвращать туда, откуда они пришли. В неизвестность.

С годами Виктор писал ей все реже. Бумага становилась все хуже, чернила - все более блеклыми. Но он продолжал что-то сообщать ей о своих чаяниях, о желаниях. И ни слова о страданиях или грусти, ничего о его реальной жизни. Марина даже так и не поняла, нашел ли он себе жену, завел ли друзей, появились ли у него дети и в каком городе он осел после армии.

Ее пальцы старели, а его письма все приходили. Марина успела похоронить, чего уж скрывать, нелюбимого мужа, и кожа ее успела одрябнуть, но все равно раз в несколько месяцев она спешно вскрывала конверт, заказывала булочку с кунжутом и капучино. Потом складывала листик, ставила под блюдце от чашки кофе и пыталась забыть о прочитанном, как и отмести желание ответить. Она думала: зачем отвечать, когда не хочется это делать, когда это не зудит у тебя где-то в районе пупка? За все годы Марина написала ему только три письма - и о каждом из них безумно жалела. Боялась, что он поймет ее превратно. Или еще почему-то - мы с ней об этом не разговаривали.

Он ей не писал уже почти полгода - наверное, устал. Об этом думала Марина и выходила из своего любимого кафе. Глубоко вздохнув - чтобы задержать при себе родные уже ароматы. Она аккуратно переступала ногами по мостовой и старалась не отдать ветру зонтик - шел дождь. Повернула, кое-как увернулась от летящей на велосипедах детворы, снова повернула.

У небольшого магазинчика столпились с десяток человек. Десять черных зонтиков, образующих единый черный купол.

Марина остановилась в метро от толпы и попыталась разглядеть, что же там. Пришлось подойти поближе. Со своим ярко-красным зонтом она выглядела здесь чужой, люди неодобрительно косились на нее и что-то шептали друг другу. А она пыталась привстать на цыпочки и рассмотреть, что же так всех привлекло - неужто по телевизору выступает президент? Или объявлена какая-нибудь акция? Ну хоть что-нибудь интересное, просила Марина, в старости так мало интересного.

На ступеньках магазина полулежал человек. Старик был запахнут в серый плащ, а его руки безвольно лежали вдоль тела. Сомнений не было: умер. Еще один проигравший в войне со временем.

Она уже хотела уходить, но что-то потянуло ее вновь посмотреть на старика. В этот момент приехали врачи, отвели всех в сторону и, склонившись над мужчиной, констатировали: мертв.

- Кто-нибудь знает его?

Черные зонты засуетились. Оказалось, что среди них никто не знал усопшего. Марина всмотрелась в его безмятежное лицо, в его руки, которые держал один из врачей.

В то утро он проснулся и понял, что разлюбил.

То есть как - спросите вы. А вот так, дорогие мои. Раз - и все. И нет ни любви, ни капельки, ни грамма, ни пары атомов любви - пустота, забвение, космос.

Он зажмурился и попытался выдавить из себя еще хоть немного. "Ну пожалуйста, понравься еще немножечко", - шептал он словами Марины Ивановны в подушку и не мог успокоиться.

Начинался новый день. Было тихо, а зимнее солнце не спешило заглядывать в окна. Был обычный день - четверг, что ли. Или пятница. Самый обычный день.

В который он взял - и разлюбил.

(Я— Себе): — Я бы хотел написать про тебя - вот так. Вот чтобы и волосы у тебя дыбом встали, и чтобы зубы заболели, и глаза прослезились. И чтобы ты потом на меня глаза - вот так! И чтобы я тебе - о нет, брось, это же мелочи. Ну, вот чтобы так. Чтобы дрожь по телу и томление сердца. Тьфу, пошлятина.

(Я — Тебе): — Разве так бывает? Чтобы вот так мгновенно и так "в яблочко"? Мне кажется, мы попали - это даже пугает немного, как вот так быстро сошлись и стали родными, что ли.

(Ты — Мне): — Мне мало тебя. Появляйся скорее. Пиши скорее. Пойдем гулять скорее.

(Я — Тебе): — Пообещай не отпускать меня никогда. Я был бы очень рад, если ты - и есть то самое. (Ты — Мне) — Я тоже. Обещаю.

(Ты — Мне): — Я помню твой запах уже. Глупо, правда? Сразу его вспоминаю, как о тебе вспоминаю.  (Я— Себе): И я твой.

(Я — Тебе): — Я с тобой - это я. То есть, мне не надо никем притворяться, изображать кого-то. Это очень важно и ценно, спасибо.

(Ты — Мне): — Это удивительное время. Благодаря тебе. Надеюсь, все хорошо? Ведь все у тебя хорошо? Возьми меня за руку.

Двойное -брь.

Бедром - к бедру, рукой - к руке, и взглядом - во взгляд.

И не надо никем притворяться надо, остается лишь закрывать глаза и говорить как есть. Как есть - со всеми теми “но”, со всеми “если”. Говорим все то же, но - беззащитнее, чище.

“...с ним входило счастье — на целый вечер, счастье надежное и верное, как любимая книга, на которую даже не надо света”, - Цветаева.

Я заснул у нее дома, но проснулся явно уже не там.

Открыл глаза - а вокруг туман, непроглядный туман. И не видно ни горизонта, ни неба, ни стен, ни земли. Только гладкий серый пол. И туман.

Потом ко мне подошел какой-то человек, представился Тимофеем и долго куда-то вел. Мы шли, а вокруг раздавались звуки, крики. Кто-то шептал из тумана, кто-то ворчал вдали. И почти каждый голос был - ее, я точно знаю. Именно ее голос.

Тимофей отвел меня к собравшимся мужчинам. Их было штук шесть, и все они были одеты в одинаковые серые костюмы. Вытянув руки и оглядевшись, я понял, что тоже одет так. И все они выжидательно смотрели на меня, чего-то ждали и даже не двигались.

Тимофей объяснил: это мои новые коллеги, и мы теперь будем с ними вместе, потому что мы у нее, потому что мы в ней. Застряли тут навеки, видите ли, и у нас есть одна-единственная цель и задача - очень важная, ответственная и крайне необходимая.

Я не знал, что это за цель, пока мужчины вели меня по беспросветному туману. Мы шли и шли, а я все удивлялся, откуда на мне взялся этот костюм, что это значит - мы в ней, и тому, как же они ориентируются в этой непроглядной дымке.

Наконец, они вывели меня к какому-то постаменту, на котором возвышалась огромная бронзовая фигура. Я узнавал лицо фигуры, и Тимофей услужливо подсказал - это Виктор, тот-самый-Виктор.

Наша задача была проста: все мы кланялись изваянию Виктора и пытались тем самым его оживить - ей на радость, ей в усладу. У нее внутри, пояснил мне Тимофей, кроме Виктора этого ничего и нет - а они это так, тени.

И мы начали кланяться и молиться на изваяние, а оно все стояло и поблескивало, пробивало всполохами света туман. Так прошли часы, дни, недели или месяцы - я не знаю, сколько мы стояли на коленях и протирали наши серые брюки.

Потом я краем глаза увидел в тумане кирпич - он лежал недалеко, и я мог его заметить. Рядом с ним лежало еще несколько кирпичей, а чуть поодаль - недостроенный домик.

Тимофей сказал мне: куда же ты, ведь нужно возвращаться и кланяться. Но мне надоело. Я поднимал кирпичи и один за одним кидал в изваяние Виктора. Испуганные мужчины что-то шептали друг другу, а я кидал сквозь туман в бронзу кирпичи.

В конце концов, Виктор треснул и распался на мириады бронзовых лепестков.