Записки на колготках

Первое, о чём думает Джебом, когда выпадает из небольшого фургончика прямо в руки суетящегося стаффа: погода — редкостное говно. Промозглость толком не начавшегося утра залезает под ворот, стелющийся по земле туман пробирается в штанины джинсов, из-за чего волосы становятся дыбом. Джебома трясёт от озноба и недосыпа, он кутается в пуховик, пытается не порвать рот очередным зевком, но не успевшая сойти дрёма делает ноги ватными. Он чувствует себя желе — растекается от усталости и искренне не понимает, какого хрена нужно было вскакивать за два часа до восхода солнца и пилить к чёрту на рога. — Это всё для атмосферы, — певуче раздаётся над ухом, и Джебом, дёрнувшись, оборачивается. Рядом оказывается Джексон — улыбающийся и бодрый настолько, что Джебома скручивает от зависти. Ему о таком потрясающем самочувствии в половину четвёртого утра остаётся только мечтать. — Я что, вслух это сказал? — уныло гудит он, снова задрожав от холода. Мысли об оставшемся в фургоне пледе и чашке кофе, которую ему пока никто не удосужился предложить, наполняют тело истомой. Желание куда-то идти и что-то делать пропадает вообще. — Да у тебя и так всё на роже написано, — бесхитростно сообщает Джексон, делая какие-то пометки в блокноте. — Поэтому я очень советую тебе сделать её попроще и улыбнуться. Джебом весь нахохливается. Вот ещё. Он вскочил с кровати, проспав едва ли пару часов, провёл в дороге хрен знает сколько времени, замёрз, устал, не успев начать работать, так что если у кого-то есть претензии к выражению его лица, он может скрутить их в узелочек и засунуть себе куда поглубже. — А что будет, если я этого не сделаю? Джексон отрывает взгляд от исписанного листка и пожимает плечами с видом, будто его дело предложить, а дальше ансамбль может трахаться самостоятельно. — В таком случае наше лучезарное солнышко, наш творец вдохновенный, наша надежда и муза испытает очередной кризис левой пятки, зарубит сегодняшнюю съёмку и тебе придётся тащиться сюда в это же время завтра. И послезавтра. И послепослезавтра. Смекаешь? Смекаю, думает Джебом, пока его губы машинально разъезжаются в улыбке — вымученной, натянутой, но более-менее душевной, если судить по удовлетворённому кивку в ответ. Потому что каким бы скотским ни были его состояние и настроение, расстраивать режиссёра не стоило. Тот вполне мог исполнить предсказание Джексона и заставить актёрский состав метаться кабанчиками от одной локации к другой в исключительно ему удобное время. Прецеденты уже случались. Когда Джексон убегает встречать следующую машину, Джебом снова закутывается в пуховик по самые брови. Его продолжает знобить, под тёплый плед хочется ещё сильнее. Однако появившийся в воздухе слабый, но достаточно ощутимый аромат кофе выдёргивает его из накатывающей волнами тоски. Джебом поворачивается в сторону запаха, вытягивает шею и, заприметив наспех сооружённый стол, уверенно направляется к нему. Пока в поле зрения не появился режиссёр, нужно ловить момент. Кофе оказывается таким же гадким, как и погода. Джебом ёжится, держа стаканчик кончиками пальцев, широко зевает и, сделав глоток, обводит площадку прояснившимся взглядом. Стафф носится туда-сюда пчёлками, организовывая рабочее место: кто-то ставит массивные декорации, кто-то — налаживает свет и настраивает аппаратуру, а кто-то возводит ещё один столик для желающих хлебнуть горячего. Джебом морщит нос, искренне надеясь, что там будет что-то повкуснее кислой бурды из термоса, потому что если нет, он умрёт тут от отравления собственным ядом. Ну и убьёт кого-нибудь ещё для компании. Разбивший мерное рабочее гудение громкий смех заставляет Джебома навострить уши. Он делает над собой усилие, оборачивается и невольно задерживает дыхание. Неподалёку обнаруживается небольшая группа людей: помощник оператора, световик, две девушки, отвечающие за грим, костюмер. И при виде последнего внутренности Джебома устраивают настоящий фестиваль: дышать становится трудно, сердце замедляется, окружающая обстановка смазывается неряшливыми пятнами. Джебом тяжело сглатывает, чуть крепче стискивает стаканчик с кофе и чувствует что-то среднее между эйфорией и раздражением. — Что, опять пялишься, но не решаешься подойти? — вкрадчиво раздаётся сзади. В этот раз Джебом не подпрыгивает. — А ты тут как тут, чтобы наступить на больную мозоль? — вздыхает он и нехотя оглядывается. Он уже знает, кого увидит, и ожидания его не обманывают — у столика обнаруживается Джинён. Тот прячет ухмылку за стаканчиком, поднимающийся от кофе пар делает его взгляд таинственным, мистическим, и если не знать, сколько ехидства таят в себе эти глаза, можно не на шутку обмануться. Обольститься такой притягательностью. Но Джебом, к счастью, знает и порой думает, что режиссёр прогадал, не сумев убедить Джинёна взяться за главную роль. — Я не смог пройти мимо твоих страданий, — Джинён пожимает плечами, — к тому же кто-то ведь должен периодически тебя одёргивать, не то от бедного Ёндже скоро даже пепла не останется. Щёки Джебома вспыхивают. Он втягивает голову в плечи, косится на группу, которая так и стоит неподалёку. Ему жутко от мысли, что кто-то может услышать их Джинёном разговоры, но, к счастью, расстояние оказывается достаточным, чтобы никто не отреагировал. Однако когда он почти успокаивается и вновь возвращается к Джинёну с его весьма однозначными намёками, один из группы вдруг поворачивается и на секунду их взгляды пересекаются. Фестиваль внутри превращается в задорные фейерверки. Джебом застывает, будто его вбивают в землю по самое горло. Он пялится, чёрт подери, ещё как пялится и вряд ли в ближайшее время сможет перестать, потому что ну вот такой он лопух, умудрившийся втрескаться в костюмера — милейшего молодого человека, чья улыбка практически с первой минуты знакомства вышибла из Джебома всю уверенность относительно собственной ориентации. То есть если до этого ему вдруг начинали нравиться парни, он списывал всё на любопытство и желание попробовать что-то новое. Ёндже же своим появлением перевернул мир с ног на голову, и как теперь с этим жить, Джебом не представляет. Не хочет представлять. Ему и на расстоянии неплохо, потому что так проще делать вид, что рано или поздно всё наладится само. Без необходимости подходить и заявлять о себе вслух. — Ты в курсе, что далеко таким образом не уедешь? — вновь подаёт голос Джинён, когда пауза затягивается. — Съёмки рано или поздно закончатся, и ты останешься у разбитого корыта. — В курсе! — огрызается Джебом. — А что ты предлагаешь? Подойти и как бы между делом, типа, хей, у меня тут кризис ориентации, нужна помощь специалиста? Джинён фыркает, делает вид, что давится, маскируя смех покашливанием. Джебому от его откровенного веселья становится только гаже. Он далеко не казанова и если у него с девушками в своё время случались проблемы, с парнем всё может оказаться куда хуже. Он не знает, как вести себя, что говорить и как посылать нужные сигналы. — Да и вообще, — мрачно продолжает Джебом, заглянув в свой стаканчик. Кофе давным-давно остыл, но альтернативы особо нет, поэтому он опять отпивает больше для вида, чтобы хоть как-то скрыть смятение. Оставшийся на губах кислый привкус дёргает желудок тошнотой. — Вдруг он натурал, а тут я со своими неловкими подкатами. Теперь Джинён давится по-настоящему. Он захлёбывается гавкающим кашлем, брызги кофе пятнами оседают на рукаве его кремового свитера. Джебом подскакивает, пытается дотянуться до его спины, чтобы помочь, но тот лишь сильнее заходится, отталкивая услужливые руки и продолжая выкашливаться. — Да что я такого сказал?! — шипит Джебом, пытаясь понять по покрасневшему от натуги лицу — помирает его друг или бессовестно ржёт. — Думаю, тебе лучше не знать, — философски замечает подошедший Джексон. Проигнорировав задыхающегося Джинёна, он хватается за термос, откручивает крышку, но, принюхавшись, морщится и с видимым сожалением возвращает его на место. — Это ещё почему? — с подозрением спрашивает Джебом. Его настораживает такое единство реакций, потому что физиономия Джексона едва не трещит от сдерживаемого смеха, хотя тот упорно пытается сохранить невозмутимый вид. — Потому что Ёндже даже близко не натурал, — встревает проплывающий мимо Марк — исполнитель второй главной роли в их дурацкой адаптации. — А тебе это доподлинно известно? — хмыкает Джебом, посторонившись, чтобы Марк тоже смог разочароваться в выборе «утреннего кофе». Но тот от счастья отравиться кислой гадостью почему-то не отказывается. Судя по помятому сонному виду, он только прибыл на площадку и теперь готов слопать что угодно, лишь бы вынырнуть из сомнамбулического состояния. — Мне — нет, — спокойно сообщает Марк, пока берёт стаканчик. — А вот ему… — он кивает на едва справившегося с кашлем Джинёна. Джебом в шоке поворачивается. — В каком смысле? — выдавливает он. Однако ответить Джинён не успевает. Откуда-то издалека раздаётся заливистый голос режиссёра, и суета на площадке становится похожей на апокалипсис: стафф кидается врассыпную, чтобы поскорее закончить приготовления, Джексон и Джинён испаряются в ту же секунду. У столика остаются только обалдевший от таких откровений Джебом и Марк, которому одинаково поровну практически на всё, если это не касается его лично. Съёмки растягиваются почти на полдня: сперва отыгрывают сцены на улице, путаясь ногами в клочковатом тумане, затем переходят в специально декорированный зал, забитый таким количеством ненужной атрибутики, что первый час вспотевший стафф под руководством режиссёра переделывает всё заново. Джебому всё это время откровенно тоскливо. Он не особо жалует фильмы про вампиров, но раз уж ему выпала честь играть самого графа Дракулу, приходится изображать профессионализм, хотя единственное, чего ему хочется, — это спрятаться под пледом и не вылезать, пока перед глазами не окажется порог родного дома. В такие моменты он страшно завидует Марку, которому до одного места любая кутерьма: тот послушно позволяет себя переодевать, перекрашивать, вертеть как куклу на витрине. Джебома же одолевает раздражение каждый раз, когда к нему подходят с расчёской. Одно радует — муторные сцены, где на него накладывали тонны грима, остались позади, но в остальном — полная жопа. Очередной перерыв для смены освещения и декораций приветствуется утомлёнными стонами. Джебом, зажмурившись, оттягивает ворот рубашки и дует на влажную кожу. Он думает, что на улице сейчас наверняка волшебно, несмотря на осень и сгущающиеся сумерки; утренний озноб уже не кажется таким кошмарным. Яркие прожекторы и лампы вкупе с постоянно работающей техникой делают воздух на площадке практически раскалённым. Джебом потеет как свинья под слоями косметики и одежды и мечтает очутиться где угодно, хоть на северном полюсе, лишь бы глотнуть свежего воздуха. Спасает ситуацию ассистент, притащивший на площадку карманные вентиляторы. Получив свой, Джебом щёлкает кнопкой. По лицу мажет тёплой струёй воздуха, и на какое-то время желание жить возвращается. Джебом с чувством выдыхает, поворачивается, ища глазами мало-мальски удобную для сидения поверхность, и замирает, разом позабыв и про передышку, и про вентилятор, и про то, что от продолжительных съёмок ноги едва не гудят. Оказавшийся в пределах видимости Ёндже снова вышибает из него дух. Джебом облизывает губы, машинально делает шаг вперёд, но почти сразу же останавливается, потому что к Ёндже вдруг подходит Джинён. В душе сворачивается что-то противное, в голову бьёт многозначительным утренним замечанием Марка. Джебом отступает, не отрывая взгляда от Ёндже, от его лица, на котором тут же появляется улыбка; его колет под рёбра неприятным ощущением, что происходящее — сюр, полная нелепица. Ну не может такого быть, чтобы Джинёна и Ёндже связывало что-то большее, чем рабочие отношения. Это глупо, учитывая, сколько раз Джебом становился объектом насмешек из-за своей нерешительности, Джинён попросту не стал бы тратить столько усилий и яда, чтобы в конце концов самому приступить к решительным действиям. Или всё-таки стал?.. Джебом стискивает зубы. Надо будет вытрясти из этого хмыря всю информацию при первой же возможности, потому что если у него ещё и на эту тему начнёт болеть голова, случится беда. Громкий голос помощника режиссёра выдёргивает Джебома из мрачных мыслей. Тот говорит, что через несколько минут съёмки возобновятся, и советует поправить грим и одежду; ответственный стафф тут же рассасывается по присутствующим с палетками и расчёсками. Джебом, вздохнув, выключает вентилятор. Он уговаривает себя, что ничего такого уж значимого не произошло, пытается отвлечься, бормоча под нос реплики в ожидании своей очереди. Однако когда его осторожно трогают за плечо, земля буквально уходит из-под ног. — Хён, встань прямо, пожалуйста, у тебя воротник сбился. Джебом напрягается. Он оборачивается — излишне резко, почти нервно, — натыкается взглядом на лицо Ёндже и… опять пялится. Молчаливо, влюблённо, безнадёжно — идеальная иллюстрация к пособию по собственной ничтожности. Ну что он за неудачник такой?.. — Божечки, — смеётся между тем Ёндже, пока его руки порхают возле шеи, тут и там задевая кожу кончиками пальцев, — ты две булавки умудрился выдрать. Так не терпелось избавиться от одежды? Джебом сглатывает. В горле пересыхает до режущей боли, тело напитывается жаром — того и гляди пар от кожи пойдёт. — Да душновато стало… немного, — выдавливает он, ужасаясь тому, как скрипуче звучит голос. Брови Ёндже дёргаются. — Если это немного, — хмыкает он, мельком глянув на Джебома, — страшно представить, что ты делаешь, когда тебе становится ну очень жарко. Джебом пытается сглотнуть снова, но не может. Ему чудится намёк на флирт в словах Ёндже, в интонации и в том, как хитро сверкают его глаза каждый раз, когда он поднимает взгляд. Чудится что-то затаённое, скрытое в том, как его пальцы задевают шею чаще и будто задерживают прикосновение. Из-за этого становится трудно дышать. Джебом на миг прикрывает глаза, чтобы перевести дух. От Ёндже сладко пахнет пудрой и лаком для волос и совсем немного — потом. Он хмурит брови, пока поддевает ткань новыми булавками, высовывает кончик языка от усердия, в то время как в Джебоме жар мешается с железной установкой при любых обстоятельствах держать себя в руках. Но, чёрт подери, как же это сложно, когда тебе почти в буквальном смысле дышит в рот человек, при виде которого внутри всё сжимается. Между их лицами нет расстояния — несколько сантиметров пропитанного запахами воздуха не считаются. Однако переступить стену вежливого общения Джебом не может. У него кишка тонка, и это одно из самых унизительных открытий последних лет. — Готово! — Ёндже ещё раз касается воротника, разглаживает его ладонями, убирая последние неровности, и делает шаг назад. Джебом беспомощно втягивает воздух носом, будто пытаясь сохранить оставшиеся в нём отголоски присутствия. — Ну… удачи на съёмках, хён. — Д-да, тебе тоже, — глупо бормочет Джебом и сразу кривится, потому что звучит это, мягко говоря, хреново. Но Ёндже этого уже не замечает — улыбнувшись, он разворачивается и уходит к следующему актёру. Джебому остаётся только тоскливо смотреть ему вслед. Окончание съёмочного дня ознаменовывается откупориванием бутылок с соджу. Это нечастая практика, потому что подниматься на работу раньше, чем организм успевает протрезветь, — такое себе развлечение, но в этот раз режиссёр сообщает, что приступить к съёмкам новой сцены получится только ближе к обеду, поэтому вся команда в один голос выдыхает. И решает — почему бы нет. Джебом не особо любит подобные развлечения, особенно когда день выдаётся настолько напряжённым. Но когда взгляд выхватывает присевшего около звуковика Ёндже, с языка вместо короткого «нет» срывается ещё более короткое «да», и ситуация становится ещё сложнее. Потому что усаживают Джебома напротив самых младших и, по совместительству, шумных членов съёмочной группы — Югёма и БэмБэма, так что даже присутствие Джинёна, который также плюхается рядом, не улучшает положения. Джебом слушает бесконечную трескотню, хохот, который глушит разговоры, чувствует приближение головной боли и искренне жалеет, что поддался слабости. Лучше бы он сейчас был на полпути к дому. К дому, постели, кошкам и здоровому многочасовому сну. — Что-то ты кислый, — замечает Джинён, скрутив крышку с очередной бутылки. От алкоголя в желудке становится горячо. Джебом облизывает липкие от сладкого вкуса губы и вздыхает, ощущая себя ещё более замученным, чем до импровизированной пьянки. — Я не кислый, я уставший, — хмуро поправляет он, подставив рюмку. Джинён с готовностью наполняет её. У него вообще отвратительно бодрый вид, ни единой тени под глазами, в то время как у Джебома наверняка настоящие мешки. Даром, что не до конца смытый грим в состоянии их скрыть. Джинён поднимает рюмку. — Тогда давай за то, чтобы к концу съёмок ты не превратился в настоящего вампира. Югём и БэмБэм мгновенно присоединяются. Они с гиканьем и улюлюканьем чокаются с рюмкой Джинёна, выпивают и возвращаются к прерванной беседе. — Если это случится, я сожру тебя первым, — осклабившись, фыркает Джебом. — Умру от ожирения, но сожру. Целиком. Джинён тут же вскидывается: — И на что это ты намекаешь?! — Сдаётся мне, на жопу твою, — с потрясающей бесхитростностью вклинивается Югём. — Она типа, ну, — он широко разводит ладони, — большая. Уши Джинёна в секунду становятся красными, Джебом захлёбывается соджу. — И с каких это пор, стесняюсь спросить, ты таращишься на мою жопу? — шипит Джинён, пока Джебом пытается удержать лёгкие на месте. — Ой, да с самого начала, — ехидно вставляет БэмБэм, не сводя глаз с вспыхнувшего товарища. — Не хочу вдаваться в подробности, но если бы Югёми был поклонником «Эй, Арнольд!», в его шкафу точно появилась бы жвачная копия твоей задницы. Из горла Югёма вырывается сдавленный писк. Пару мгновений он ошарашенно смотрит на ржущего БэмБэма, а затем с такой яростью кидается его душить, что внимание присутствующих на какое-то время переключается на них. Джебом тоже с нескрываемым интересом следит за происходящим, потому что битва младшеньких похожа на схватку сенбернара с тойтерьером. Но длинные тощие конечности БэмБэма, судя по хохоту, служат отличной защитой, потому что отпинывается он с профессионализмом борца ММА. И пиздеть при этом не прекращает ни на секунду. — Да господи, чё ты психуешь?! — Заткнись! — Ты был очевидным с первого же дня! — Заткнись, твою мать! — Я вообще удивляюсь, как ты со своей щенячьей влюблённостью до сих пор не упал хёну в ноги с просьбой зажать тебя в тёмном углу! — Завали сраную пачку! — Придурок, блять, мне же щекотно! Заканчивается всё тем, что БэмБэм удачно заезжает Югёму коленом в челюсть и, воспользовавшись заминкой, всё-таки выскальзывает. Из зала он уносится всё с тем же заливистым смехом, не дожидаясь, пока побагровевший Югём кинется следом. Но тот, впрочем, долго не рассиживается. Вскочив, он бросает на Джинёна жалобный взгляд, в котором читается всё — от стыда до сожаления, и тоже выбегает. — Они там не поубивают друг друга? — робко интересуется кто-то из группы. — Не, — уверенно отвечает Джинён. — Дайте им пару минут поизображать невесть что. Скоро вернутся, вот увидите. — Офигеть, — выдыхает Джебом, когда атмосфера возвращается к праздной болтовне. — Ты знал, что у Югёма… ну, вот это к тебе? — Конечно знал, — пожимает плечами Джинён. — Только слепой не заметил бы его нелепого флирта. А я не слепой. — И что думаешь делать? — Джебом кидает обеспокоенный взгляд в сторону выхода. Из-за двери слышится короткий визг и звук бьющегося стекла, но никто даже ухом не ведёт. — Думаю, что подожду конца съёмок, — хмыкает Джинён, подхватив с тарелки кусок пиццы. — Заводить романы на работе — сомнительное удовольствие. Да и ни к чему, чтобы у нас за спинами постоянно шептались. Джебом усмехается, прикинув количество не успевшей надраться публики, которая удостоилась чести услышать подробности. — Ты уверен, что после такого, — он специально делает акцент, — вас не будут обсуждать? — Будут, — кивает Джинён. — Я тебе даже больше скажу — нас уже обсуждают. Но давать им повод мыть мне кости официально я не стану, так что без подпитки всё быстро стихнет. Джебом украдкой смотрит на присутствующих. Ему не хочется верить, что всё так, как говорит Джинён, но пара метнувшихся в их сторону взглядов быстро корректируют его наивность. Да уж, в проницательности Джинёну не откажешь. На ум невольно приходит Ёндже, настроение тут же становится гаже некуда. — Ты прав, — бормочет Джебом и, вздохнув, сам тянется за новой бутылкой. Джинён прищуривается. — Что, про Ёндже подумал? — придвинувшись, спрашивает он. Рука Джебома застывает возле крышки. Несколько секунд он тупо смотрит на акцизную марку, пытаясь сообразить, что делать дальше, затем с унылым стоном протягивает бутылку Джинёну и поджимает губы. — Ты, часом, гадалкой не подрабатываешь? Мысли читаешь на раз. Джинён окидывает его долгим взглядом. — Джебоми, я же сказал, что не слепой, — говорит он, наконец, и открывает соджу. — А ты ну просто открытая книга — читай не хочу. — И что ты успел во мне прочитать? — со смешком уточняет Джебом. — Что ты нерешительный, забитый сомнениями и неуверенностью в себе парень, которому позарез нужен пендель храбрости, иначе рано или поздно у нас получится такая же ситуация, как у Югёма с БэмБэмом, — охотно поясняет Джинён, пока разливает выпивку по рюмкам. Внутри Джебома всё холодеет. Богатое воображение быстрыми мазками рисует картинку, где Джинён как на духу вываливает Ёндже что-то похожее на спич БэмБэма, и горло перехватывает от ужаса. Нет, такого позора он точно не переживёт. Вернее, сперва он позаботится, чтобы его не пережил Джинён, а потом помрёт сам от стыда и смущения. — Ты не посмеешь, — севшим голосом произносит он. Джинён в ответ дёргает плечом. — Может быть. Но чтобы не проверять это наверняка, советую немного ускориться и к концу съёмок набраться мужества. — Он снова смотрит на Джебома так, что у того поджимаются пальцы на ногах. — Ёндже того стоит, поверь мне. Джебом застывает. Стёршееся усталостью кислое ощущение после слов Марка опять наливается красками, мягкое тепло в желудке быстро превращается в изжогу. — Кстати, — кашлянув, чтобы прочистить горло, начинает Джебом. Он тоже придвигается, облокачивается на столешницу так, чтобы загородить Джинёна от остальных. — То, что Марк сказал днём… Что он имел в виду? — Понятия не имею. Не логичнее ли будет спросить его самого? — невозмутимо отбивает Джинён и делает глоток соджу с видом английской королевы на чаепитии. Джебом хмурится. — Не крути мне яйца, Джинёни, ты прекрасно знаешь, о чём я. — Правда, что ли? — Джинён кидает на него насмешливый взгляд. — Тогда спроси Ёндже. Думаю, ему есть о чём тебе рассказать. Джебом подбирается. Его окатывает волной возмущения, а ещё — ревностью, тяжёлой и острой, и так как он давно уже никого не ревновал, кольнувшее грудь чувство кажется ему почти новым. — Джинён! — сдавленно рычит он, пытаясь ухватить друга за рукав, но тот вдруг вскидывает голову и усмехается. — Что я вам говорил! — громко произносит он, кивнув в сторону двери. Присутствующие как по команде затихают и оборачиваются, чтобы спустя пару секунд разразиться разноголосым смехом, потому что в проёме оказываются Югём и БэмБэм — слегка помятые, пыльные, но, судя по улыбкам, успевшие помириться. — Джинёни-хён, — покаянно выдавливает Югём, когда они с БэмБэмом возвращаются на свои места, — прости за… это всё. Бэм, ну, приукрасил, что ли, всё не так запущенно. Джинён со смехом отмахивается. — Забей. И давайте выпьем уже, а то с одним Джебомом тут жуть как тухло. БэмБэм поддерживает его воодушевлённым возгласом. Джебом дожидается, когда соджу снова наполнит рюмки, он дожидается тоста, чоканья, громогласного пожелания не сдохнуть завтра от головной боли, а затем снова поворачивается к Джинёну. Страшно хочется возобновить допрос, вытянуть из друга всё возможное, ему необходимо знать, что там, между ними, происходит. Но когда плывущий от выпитого взгляд останавливается на лице Джинёна, вопросы застывают на языке. Потому что Джинён смотрит на Югёма, и в глазах его столько всего, что хочется поскорее отвернуться. Нет, между Ёндже и Джинёном точно нет ничего такого, из-за чего стоило бы беспокоиться, потому что такие взгляды не раздариваются направо и налево. — Джебоми, — говорит вдруг Джинён, заставив Джебома дёрнуться, — я могу рассказать о Ёндже столько, сколько тебе не снилось. Мы были когда-то… очень близки, если это можно так назвать. Но, думаю, будет честнее, если ты всё узнаешь от него. Как считаешь? — Он чуть поворачивает голову, прищуривается и приподнимает уголки губ. — Хотя кое-что я тебе всё-таки скажу: не делай о нём поспешных выводов. Он не такой, каким кажется окружающим. У Джебома снова невыносимо пересыхает в горле. — В каком смысле? — В том самом, — уклончиво отвечает Джинён и отстраняется, давая понять, что разговор окончен. Хотя Джебому большего и не надо. Одной многозначительной фразы оказывается достаточно, чтобы перегрузить гудящий мозг, поэтому вместо того чтобы урвать ещё хоть немного информации, он вытягивает шею, пытаясь разглядеть Ёндже на другом конце стола. Но того на своём месте уже не оказывается. Остаток вечера проходит весело. Они распивают ещё несколько бутылок, уплетают всю доступную закуску под стоны гримёров, что завтра им придётся как-то закрашивать опухшие рожи, затем достают из коробки с реквизитом вампирские клыки и впихивают их в рот БэмБэма, чтобы тот выдал своё коронное «скррт-скррт». И пока тот честно плюётся клыками, потому что это искусство вампирам, судя по всему, не под силу, Джебом тихонько исчезает. Он выходит на улицу, вдыхает полной грудью стылый ночной воздух и машинально оглядывается на стоянку. По правде говоря, он понятия не имеет, что хочет там увидеть, потому что Ёндже обычно и привозит, и увозит брат, но ощущение одиночества всё равно оседает на языке кислым привкусом. Сегодня был чертовски насыщенный день, теперь нужно как-то это переспать.

***

Джебому редко снятся связные сны. Чаще всего он видит какую-нибудь махровую дичь, больше похожую на приход наркомана, где немыслимые сюжеты и существа напоминают об американских мультиках с канала Nickelodeon. Но сегодня сон звучит и выглядит как самая настоящая реальность. И реальность эта полнится жаром и вожделением. Джебом запрокидывает голову, сдерживая стон. От частого дыхания горло дерёт, сохнущие губы приходится постоянно облизывать. В полуприкрытых глазах перекатывается тянущееся марево, блики десятков свечей плавят воздух, делая его жидким и густым настолько, что его можно собирать в пригоршни. Но для этого придётся шевелиться, чего совсем не хочется, потому что Джебом сидит на краю стола, упираясь ладонями в столешницу, и смотрит, как его касается, целует человек, при мыслях о котором у него моментально случается эрекция. Чхве Ёндже. Чертовски горячий, выглядящий как ожившая эротическая фантазия Чхве Ёндже, одетый в один из реквизитных костюмов Дракулы. Очередной стон застревает в горле. Джебом сжимает губы, дёргается от мягкого укуса и непроизвольно подаётся навстречу прикосновению, когда следом за укусом следует настолько же мягкий поцелуй. — Нравится? — вкрадчиво спрашивает Ёндже, улыбнувшись так, чтобы стали видны бутафорские клыки. Джебом сглатывает. Вспотевшие ладони скользят по столешнице, градус возбуждения становится таким высоким, что вместе с воздухом начинает плавиться кожа. Джебом плывёт, сознание плывёт — всё это ощущается как картинка, брошенная в воду, и чем глубже она погружается, тем невнятнее становится изображение. Ёндже, видя это, хмыкает. Он нарочно действует то мягко, то жёстко, чередует укусы с поцелуями, сводя Джебома с ума. Поэтому Джебом хрипло отвечает «Да, очень», он отвечает «О боже, пожалуйста, только не останавливайся». И Ёндже охотно подчиняется. — Как же я тебя хочу. От коснувшегося уха жаркого шёпота у Джебома мурашки — внутри и снаружи. Он задыхается, пытается сказать, что тоже хочет, но вместо слов получается невнятное мычание, потому что ладони Ёндже гладят его, скользят по влажной коже, размазывая выступившие капли пота и остатки рассудка. — Не боишься? — снова обнажив клыки, спрашивает Ёндже. Джебом прикусывает губу. Бутафорские зубы смотрятся потрясающе натурально, потемневший взгляд, в котором бликами тают отсветы свечей, буквально пригвождает его к столу, распаляя воображение ещё сильнее. Джебом медленно качает головой. Улыбка Ёндже становится шире. — Тогда расслабься. Джебом думает, что если расслабится ещё сильнее, он впитается в стол, в собственную одежду, но проникшие под резинку трусов пальцы всё равно заставляют его обмякнуть. Это так хорошо, что почти плохо. Очередной протяжный стон застывает в горле тугим комом. Прикосновения Ёндже становятся настойчивее, поцелуи — жёстче. Клыки царапают губы, кожу — до саднящих ранок, почти до крови, но Джебом не сопротивляется, не спорит. Он поддаётся, позволяет Ёндже действовать, потому что наслаждается происходящим, наслаждается каждой секундой. Переворачивается Джебом сам. Вернее, сперва Ёндже широко разводит его ноги, втирается между ними так, что на миг становится больно, а затем Джебом изворачивается, чтобы ослабить силу давления, и в следующее мгновение оказывается буквально распластанным по столешнице. Лакированное гладкое дерево восхитительно прохладное, в поджавшемся от волнения животе вспархивает целый рой бабочек. — Всё ещё не страшно? — снова уточняет Ёндже, наклонившись так, чтобы достать языком мочки уха. У Джебома опять мурашки. Он тянется за прикосновением, прижимается задом к паху Ёндже, трётся об него, ощущая себя на грани. Его пожирает вожделение, хочется, чтобы Ёндже вместо слов занялся уже делом, но правила игры тут устанавливает не он, поэтому приходится снова отвечать. Нет, ему не страшно. Ему голодно. — А если я сделаю так? До Джебома не сразу доходит, о чём речь. На секунду он застывает, собирая рассыпавшееся сознание по кусочкам, но относительно лёгкий шлепок срывает с губ удивлённый возглас и, кажется, вышибает остатки рассудка, потому что оставшийся на коже горячий след отзывается в теле дрожью. Джебом зажмуривается, стискивает руки в кулаки, судорожный вдох замирает на пересохших губах. — Нравится? — очередной вопрос звучит как издевательство, ладонь проскальзывает между ягодиц, пальцы щекоткой проходятся по промежности. Джебом вжимается сам в себя. Бёдра сами начинают двигаться в такт поглаживаниям, от волны ярких ощущений мысли мешаются в кашу, наполняя голову шумом. Ему нравится. Ему правда нравится быть прижатым к столешнице, нравится чувствовать чужие пальцы, которые ласкают, надавливают, трут, нравится оставшийся на коже тёплый след ладони. Но ещё больше ему нравится, что всё это делает с ним Ёндже. Тот самый Ёндже, которого он привык считать мягким и податливым. Новый шлепок чувствуется острее, чётче. Джебом выгибается, закусывает губу, но всё равно не сдерживается — стонет протяжно, почти вымученно. По телу разлетается тягучее томление вперемежку со слабостью. Джебом чувствует, что сейчас кончит, но накатывающий волнами оргазм так и не достигает пика. — Хорошо, — слышит он сквозь забившую уши вату, — так хорошо. Я тебя понял. Джебому кажется, что мир выворачивается наизнанку. Цвета мутнеют, расплываются, свечи сливаются в один большой пожар. Поэтому он совсем упускает момент, когда пальцы Ёндже вдруг оказываются внутри. Джебом тонет в контрасте поглаживаний и набирающих силу шлепков, теряется в водовороте эмоций, жмурится и цепляется за край стола, будто ещё мгновение — и он провалится сквозь все поверхности. Он уже не знает, где заканчивается он и начинается Ёндже — их тела будто сливаются, сплавляются жаром, от которого голова идёт кругом. Ему снова хорошо и плохо, он задыхается, стонет, царапает столешницу в исступлении, пот заливает глаза, и единственное, что он осознаёт, — если Ёндже сейчас остановится, он потеряет сознание. Просыпается Джебом резко. Его выдёргивает из сна мощным оргазмом — таким, что в ушах виснет эхо собственного вскрика. Джебом вскакивает, прижимает руку к груди и ещё несколько секунд пытается отдышаться. Сердце колотится как сумасшедшее, стоящий колом член всё ещё напряжён, несмотря на красноречивое пятно на трусах. И лишь когда дыхание более-менее приходит в норму, Джебом откидывается спиной на подушку и накрывает покрытое испариной лицо ладонями. Чёрт подери, либо он и в самом деле сходит с ума, либо Джинён прав. Нужно сделать хоть что-нибудь, пока съёмки не завершились, иначе он себе этого точно не простит.

***

     Проливной дождь напоминает Кихёну акварель. Плывущий размытыми красками яркий город превращается в сюрреалистичное полотно, дома и люди окрашиваются в один цвет, и даже безостановочно проносящиеся мимо огни автомобильных фар никак не разбавляют гамму. Кихёну кажется, что улицы становятся серыми, прохожие становятся серыми, и он сам — самое серое пятно среди всего этого однообразия.      Застыв под козырьком больничного комплекса, Кихён плотнее кутается в тонкую куртку. Там, за порогом, настоящая стена из дождя, ветер раздувает струи так, что брызги летят в лицо, но у Кихёна нет ни сил, ни настроения, чтобы хоть как-то пытаться укрыться, поэтому он вздыхает и шагает вперёд. Голова в момент намокает. Ледяные капли пропитывают волосы, стекают за воротник тонкими холодными ручейками, так что Кихёну приходится съёжиться в попытках сохранить тепло. Осенняя промозглая сырость превращается в настоящую хандру, и настроение мгновенно становится ещё гаже. Кихён шлёпает по лужам, проклинает на чём свет стоит погоду и свою забывчивость и думает, что хорошо бы высшие силы послали ему хоть какое-нибудь спасение.      И те, судя по всему, слышат, но как-то через жопу, потому что спустя буквально пару минут рядом с визгом и брызгами тормозит автомобиль, из которого тут же доносится весёлое:      — Эй, Кихённи, запрыгивай! — и Кихён, закатив глаза, обречённо вздыхает.      Это Хосок. И от него хрен отвяжешься, поэтому приходится затолкать своё желание пострадать в одиночестве куда подальше и всё-таки нырнуть в салон.      Сухой кондиционированный воздух сразу пробирается под мокрую одежду. Кихён опять ёжится, вжимается в кресло всем телом, содрогнувшись от внезапной прохлады, и осуждающе косится на Хосока. Но тот сидит как ни в чём не бывало. Кихён знает, что у Хосока жгучая ненависть к посторонним запахам, поэтому он регулярно освежает воздух всеми доступными способами. И зачастую и дома, и в машине у него оказывается холоднее, чем на улице.      — Ну что, как сходил? — спрашивает Хосок, выруливая со стоянки на дорогу.      Мимо с гудками проносится какой-то лихач, вода из-под его колёс бьёт в лобовое стекло, из-за чего Кихён невольно дёргается. Сердце начинает колотиться как у кролика, пока он смотрит на стекающие струи, в голове хороводом крутятся мысли.      Он… растерян?      Боится?      Ему не по себе?      Да, определённо, но Хосоку это знать необязательно, поэтому когда дворники в несколько движений расчищают обзор, Кихён успевает взять себя в руки и нейтрально произнести:      — Сказали, что заживает. Медленно, правда, но всё-таки.      — О! — воодушевлённо восклицает Хосок, не отрывая глаз от дороги. — Это хорошие новости. Разве нет?      Кихён, поджав губы, опускает взгляд. Да, наверное. В смысле, да, это действительно хорошие новости, если подумать, но ему всё равно нерадостно, ведь он всё ещё не может заниматься тем, что наполняет его душу красками. Он всё ещё чувствует себя никем — как для себя, так и для окружающих.      К счастью, Хосоку не нужно ничего объяснять. Он знает Кихёна с времён школы и прекрасно понимает, что тот чувствует. Словами поддержки дело тут не поправишь — за последние месяцы Кихён выслушал их столько, что при наигранно-ободряющем «не кисни» у него автоматически начинается зуд. Он имеет право киснуть, имеет право расстраиваться, опускать руки и предаваться отчаянию, потому что время идёт, идут дни, недели, а его ситуация остаётся прежней. Ну или почти прежней, если верить относительно радужным выводам врачей.      Сцепив пальцы в замок, Кихён осторожно оглаживает внутреннюю сторону ладони — то самое место, где под кожей прячется боль, и прикрывает глаза. Ему сказали потерпеть ещё немного. Значит, к пианино по-прежнему нельзя прикасаться. Вернее, понемногу играть, конечно, можно, но конскими нагрузками лучше всё же пренебречь, иначе может начаться повторное воспаление — и тогда лечение затянется на неопределённый срок.      «Если хотите в будущем вернуться на профессиональный уровень, — звучит в ушах нудный, чуть гнусавый голос господина Чана, — поберегите себя».      Жаль, этому господину Чану невдомёк, что со временем любой профессионализм теряет силу, и будь Кихён хоть самим Шопеном, на сцену его теперь вернёт только чудо. Чудо и титанический труд, из-за которого в своё время его сухожилия и не выдержали.      Хосок паркуется во дворе многоэтажки, где живёт Кихён. Он не спрашивает — молча выключает двигатель, подхватывает с заднего сидения сумку и, выбравшись, с наслаждением потягивается. Кихён тут же следует его примеру.      — Я такой голодный, слона бы съел! — сообщает Хосок между делом, пока они идут к двери.      Кихён на это слабо улыбается.      — А я как раз вчера наготовил пасты. Сам всё не осилю — сам понимаешь.      Хосок улыбается тоже. Он закидывает сумку за плечо, обхватывает Кихёна одной рукой и радостно произносит:      — Значит, я выручу и тебя, и себя заодно.      Да, думает Кихён, пока возится с кодовым замком, это именно то, что нужно. Спасение.      В квартире оказывается душно. В прихожей слабо пахнет кремом для обуви и едой — наверняка от плиты, на которой Кихён ещё утром оставил сковородку с большим куском омлета; из комнаты слышится тихое шуршание — приоткрытое окно разбавляет тишину звуками постепенно стихающего дождя.      Кихён разувается, тыкает Хосоку пальцем в небольшую этажерку для обуви, чтобы тот поставил кеды сушиться, а сам идёт открывать окно шире. Он знает, что быстро замёрзнет, но ароматы еды и спёртого воздуха снова будят в нём тошноту. Лучше уж закутаться в плед и надеть тёплые носки, чем прислушиваться к спазмам в желудке в ожидании, когда его наконец-то вырвет.      Хосок проходит прямиком на кухню. Кихён слышит, как открывается дверца холодильника, и дёргает ручку оконной рамы на себя. Та поддаётся с тихим скрипом. Перестук капель о карниз сразу же становится отчётливее, сырость влипает лицо невидимой маской, и Кихён, ругнувшись, быстро проводит по лбу и щекам рукавом свитера. Который, впрочем, немедленно снимает. Ему нужно переодеться и привести себя в порядок, прежде чем появляться на глаза Хосоку. Потому что в салоне автомобиля тот не стал обращать внимания на его бледный вид и потухший взгляд — слишком был занят дорогой. Сейчас же он наверняка начнёт задавать вопросы. И отвечать на них у Кихёна нет ни малейшего желания.      На кухне Кихён появляется спустя несколько минут. Хосок уже сидит за столом, уплетая давным-давно остывший омлет, рядом с его тарелкой лежит телефон, на котором красивые девочки в цветастых нарядах поют что-то о весне и отличном настроении.      — У группы сегодня камбэк, — будто оправдываясь, говорит Хосок.      Кихён выдавливает бледную улыбку. Он ничего не имеет против.      — Так что тебе врач-то сказал? — выключив телефон, опять спрашивает Хосок. — Ну, в смысле, когда тебе уже можно будет вернуться к музыке?      Это не самая лучшая тема для разговора и куда охотнее Кихён обсудил бы камбэк, несмотря на то что он никак не разбирается в творчестве современных поп-исполнителей. Но вопрос Хосока в тупик его не ставит, он ждал чего-то подобного.      — Через пару недель вроде. Ну или придётся подождать подольше, если заживление будет таким же медленным, — тихо говорит он, ковыряя ногтем засохшее пятно на столешнице. Слова даются с трудом, будто он проталкивает их сквозь пробку в горле. — А пока он посоветовал продолжать заниматься тем, что я делаю. Говорит, это помогает вернуть сухожилиям подвижность. Смена характера работы — всё такое.      Сжав губы, он опять надавливает пальцем на ладонь — за последнее время это становится чем-то неосознанным, машинальным. Он словно проверяет — на месте ли его рука вообще, потому что по ощущениям он инвалид. При всех конечностях, при слухе, зрении и речи, но всё равно инвалид. Бесцветное существо, потерявшее огонь в груди.      Никто.      — Я рискую сказать бестактность, — после недолгого молчания подаёт голос Хосок, — но то, что из всех предложенных врачом вариантов ты выбрал именно готовку, кажется мне весьма удачным. Не то чтобы я сейчас говорил от лица своего желудка, но у тебя действительно потрясающе получается! И если ты вдруг захочешь продолжать в том же духе, думаю, имеет смысл завести что-то вроде блога. Сейчас это страшно популярно.      — Предлагаешь мне выпускать мукбан? — ехидно усмехается Кихён.      Хосок закатывает глаза.      — Ни в коем случае, ты жрёшь как воробей, над твоими видео будет плакать вся Корея, — фыркает он и, прищурившись, придвигается. — Я говорю про кулинарный блог, ну типа процессы приготовления, рецепты там. Во-первых, это послужит для тебя отличной мотивацией, чтобы снова ухаживать за собой.      Кихён оскорблённо подбирается, щёки обжигает краснотой. Он ухаживает за собой! Не так, как раньше, конечно, когда ему требовалось минимум два часа, чтобы собраться на концерт, но всё-таки!      — А во-вторых, — продолжает Хосок, не обратив на это внимания, — такие блоги приносят прибыль. Не самую большую, но всё же.      Румянец Кихёна становится ярче, переползает с щёк на шею, заливает всё лицо огнём стыда.      — Я в состоянии себя обеспечить, — цедит он, но Хосок не даёт ему закончить.      — Я знаю, — миролюбиво кивает тот. — Но деньги лишними не бывают, а то, сколько ты тратишь на продукты, чтобы занять руки и хоть ненадолго перестать загоняться из-за своего состояния, даже меня ввергает в пучины финансового ахуя. Пойми, — он облокачивается на столешницу, вздыхает так тяжко, словно ему тоже становится трудно говорить, — я не меньше твоего надеюсь, что дела скоро наладятся и ты опять вернёшься к графику, из которого я смогу выдернуть тебя в лучшем случае через полгода. Но пока этот момент не наступил, — его сочувствующий взгляд врезается в Кихёна, пробирает до самых костей, — верни себе себя. Хотя бы таким способом.      Кихён, замявшись, опускает глаза. Заполнившая квартиру прохлада внезапно кажется ему февральской стужей; стиснутые зубы начинают стучать, кончики пальцев превращаются в лёд. Он знает, о чём говорит Хосок, и не может не признавать его правоты, ведь вместе с разрывом сухожилия в нём самом тоже что-то необратимо надломилось. Может, это была вера в свои силы, может, другое, но факт остаётся фактом — от прежнего себя в Кихёне осталась только любовь к музыке. И вера, что однажды всё станет как прежде.      Полуслепая призрачная вера.      — Может, ты и прав, — мямлит он.      — Разумеется, я всегда прав! — радостно подхватывает Хосок.      Кихён кидает на него скептичный взгляд, вздыхает и качает головой.      — Только, боюсь, у меня всё равно ничего не получится.      Плечи Хосока тут же опускаются. Он хмурится, поджимает губы, будто раздумывая, что можно привести в качестве контраргумента, но вместо этого, вздохнув, уточняет:      — И почему?      — Да потому что я не профессионал, — чётко проговаривает Кихён. — Много ты видел поваров, которые не в курсе, как называется половина ингредиентов для их блюд?      Глаза Хосока становятся трогательно круглыми.      — Подожди, а как ты тогда?..      Кихён почти умиляется его растерянному виду.      — По запаху, — поясняет он. — Если мне нравится, как пахнет приправа или продукт, я обязательно покупаю его, чтобы добавить в будущее блюдо. — Махнув рукой в сторону опустевшей сковородки, он хмыкает. — Тебе вот понравился омлет?      Хосок всё также растерянно кивает.      — Потрясающий, буквально растаял на языке. Я даже не заметил, как слопал его.      К щекам Кихёна опять приливает краснота, только теперь уже от удовольствия. Ему чертовски льстит, что Хосок настолько живо реагирует на его готовку. Вернее, так реагируют почти любой, кто так или иначе пробует его блюда, но Хосоку он почему-то верит охотнее. Он — его личный индикатор качества.      — Хорошо. А если я скажу, что понятия не имею, как приготовил его именно таким, как ты отреагируешь?      — Охуею, — со всей честностью отвечает Хосок, и Кихён давится вспыхнувшим в груди смехом.      — Тогда начинай охуевать прямо сейчас, потому что я и в самом деле не смогу повторить этот рецепт, даже если захочу, — срываясь на смешки, выдавливает он и опять заходится, когда глаза Хосока из круглых становятся квадратными.      Взъерошив волосы, Хосок откидывается на спинку стула и ошеломлённо мычит. Такого поворота он точно не ожидал, поэтому на несколько минут в кухне становится тихо. Кихён не ждёт чудес или каких-то грандиозных решений, хотя идея с кулинарным блогом и будит в нём что-то похожее на давным-давно позабытый азарт. Поэтому когда Хосок вдруг щёлкает пальцами и порывисто придвигается, он почти пугается.      — У меня есть один вариант! Только пообещай не отказываться сразу, лады?      Кихён невольно сглатывает, ощутив себя пойманным в капкан кроликом.      — А если не пообещаю?      — Тогда я не оставлю тебе выбора и сделаю всё сам, — прищуривается Хосок.      Кихёна такое не устраивает, но терять ему особо нечего. Да и с Хосока станется реально устроить всё так, что ему останется только принять происходящее как неизбежность.      — Ладно, я подумаю, — важно говорит он. — Что у тебя?      Глаза Хосока вспыхивают от восторга. Издав странный, похожий на скрип звук, он достаёт из кармана телефон и принимается с невероятной скоростью строчить что-то в катоке.      — О-о, тебе понравится, — бормочет он. — Ща я спрошу у одного человека — свободен ли он в ближайшее время, и всё-всё расскажу.      Кихён чуть привстаёт, вытягивает шею, пытаясь разглядеть имя. Его не особо радуют новые знакомства, тем более с человеком, который, как выясняется, может быть занят. Однако Хосок заканчивает раньше, чем он успевает разглядеть хоть что-то, поэтому приходится усесться обратно и набраться терпения.      — Итак, — провозглашает Хосок, — есть у меня один знакомый. Он — шеф-повар в одном из самых крутых ресторанов Сеула. И, думаю, если у него нет в ближайшие пару недель авралов, он сможет выделить несколько дней, чтобы поднатаскать тебя в готовке. Ну, в смысле, не в самой готовке, а в сопутствующих профессиональных сложностях, типа поможет тебе вывести твоё хобби на качественно новый уровень. Ну ты понял.      — Вообще-то нет, — оторопело выдавливает Кихён. Он и вправду ни черта не понимает.      Хосок вздыхает.      — Кихённи, — говорит он, — ты чертовски талантливый. Будь то готовка или игра — ты умудряешься всему придать своё звучание и вкусовую гамму. Но если в плане музыки ты сам кого хочешь научишь и переучишь, в кулинарии ты сосёшь. Признай это.      — Да я как бы… — Кихён, запнувшись, пожимает плечами. Звучит, конечно, обидно, но Хосок прав — он действительно «сосёт», действует интуитивно, что профессиональная сцена не прощает ни творцам, ни исполнителям.      — Поэтому, — с нажимом продолжает Хосок, — я и хочу попросить об одолжении чувака, который практически всю жизнь провёл на кухне — его семья ещё с времён прадедушки владеет ресторанами. Так сказать, династия профессионалов.      Кихёну кажется, что он становится меньше, испуганнее. Его всегда завораживали люди, которые отдавались делу настолько, что умудрялись передавать его из поколения в поколение, и вторжение подобной личности в его никчёмное серое ничто воспринимается с опаской, робостью. У него с детства проблемы с желанием сделать всё идеально, оправдать ожидания даже не на сто — на двести процентов, поэтому он заранее чувствует сокрушительное фиаско.      Он непременно опозорится.      — Боже, — выдыхает Кихён, облизав пересохшие губы.      Хосок на это только фыркает.      — Не ссы, Хёну-хён — душевный парень. И, кстати, — его губы изгибает ухмылка, природы которой Кихён в упор не понимает, — ты наверняка его знаешь.      — Знаю? — тупо переспрашивает он.      Хосок кивает.      — Хён учился с нами в одной школе. Мы с тобой тогда были в средних классах, а он — в старших. Вы должны были пересекаться, потому что он ходил на танцы, их студия чуть ли не впритирку к вашей аудитории располагалась. Сон Хёну, его ещё Шону называли — типа прозвище от его танцевальной команды. Неужели не помнишь?      Кихён в замешательстве опускает голову. Нет, он не помнит ни Хёну, ни Шону — в памяти волшебно пусто, ни единого проблеска. Однако в этом, наверное, нет ничего удивительного, потому что единственными, с кем Кихён хоть как-то контактировал, были Хосок и Мин Юнги — парень, с которым он посещал музыкальный класс.      Поджав губы, Кихён усилием воли прогоняет нарисовавшееся перед мысленным взором лицо. Они с Юнги не виделись уже лет десять, если не больше. И вспоминать сейчас об этом — последнее, чего ему хочется.      — Сомневаюсь. Вряд ли мы встречались.      — Брось, — отмахивается Хосок. — Уверен, как только ты его увидишь, сразу вспомнишь. Он типа, ну, красавчик.      Губы Кихёна растягивает усмешка. Да уж, это явно ключевой момент. Однако сказать что-либо на тему неуместного сватовства он не успевает, потому что лежащий на столешнице телефон звучно вибрирует. Хосок незамедлительно включает экран, в следующую секунду его лицо озаряется яркой улыбкой.      — Хён сказал, что ближайшие пару недель свободен. Ну так что, — он поднимает взгляд на Кихёна, — мне писать ему адрес и время?      Кихён обречённо закатывает глаза. Вообще-то он толком не подумал, но пока идея не кажется ему такой уж плохой, нужно соглашаться. Иначе он точно откажется.      — Попроси его приехать в воскресенье.      Дождь за окном наконец-то прекращается.

***

     В воскресенье на улице оказывается пасмурно и прохладно. Кихён греет на плите чайник, пока ждёт гостей, и нервно постукивает пальцами по столешнице. Он уже в сотый раз жалеет, что вообще повёлся на провокацию Хосока, но отказываться сейчас, когда с минуты на минуту в дверь должен раздаться звонок, как-то невежливо. Поэтому он перебирает в голове все возможные варианты «спасибо, но мне это не нужно», а ещё вспоминает — не зачерствели ли кексы, которые он утром оставил охлаждаться в комнате. Однако чем активнее он пытается отвлечься от предстоящей встречи, тем сильнее стискивает грудь тревожным предчувствием. Кихён не особенно любит контактировать с людьми. Особенно с теми, кто когда-то ему уже встречался, потому что обычно это приносит с собой море неловкости, ведь всю сознательную школьную жизнь он посвящал музыке. Только музыке. И толпящиеся вокруг него в этот период люди сейчас напоминают белый шум — ни одного лица, ни одного воспоминания. Серая картинка. И Сон Хёну тут никак не исключение.      Гости появляются почти секунда в секунду. Кихён им скупо признателен за пунктуальность и идёт открывать со смешанным ощущением волнения и неприязни. Однако стоит ему распахнуть дверь и наткнуться взглядом на парня, габариты которого едва уступают размерам шкафа, все заранее заготовленные фразы проваливаются обратно в рот. Кихён в ужасе округляет глаза, делает большой шаг назад, буквально влипает спиной в стену, чтобы Хосок и его друг смогли войти. И когда в прихожей становится совсем не продохнуть, он отчётливо ощущает себя хомяком, в клетку которого протиснулись два лабрадора.      — Знакомься, хён, это — Ю Кихён, — провозглашает Хосок, извернувшись так, чтобы влезть прямо в повисшую между Кихёном и Хёну паузу. — А это — Сон Хёну, про него я тебе и рассказывал.      Кихён сглатывает. Да он и так уже понял. Единственное, чего он не ожидал — это что Хёну будет таким же огромным, как Хосок.      На кухне оказывает чертовски тесно. Кихён усаживает гостей за стол, наливает им чаю и приносит кексы. Те вроде выглядят аппетитно, хотя корочка всё равно оказывается жестковатой. Но Хосока это, впрочем, не останавливает. Тот тут же вгрызается в угощение, урча от удовольствия, в то время как Хёну медлит, разглядывая обстановку, вид за окном. Затем он обращает внимание на самого Кихёна, и Кихёну приходится буквально заставить себя сидеть неподвижно, хотя единственное, чего ему хочется — это смутиться, отвести глаза, съёжиться, в конце концов, чтобы стряхнуть с себя чужой взгляд. Ему не нравится, когда на него так пристально смотрят, — появляется ощущение, будто он снова оказывается в музыкальном классе перед аудиторией, большая часть которой тут только ради того, чтобы подвергнуть его игру критике.      — Хён, это просто с ума сойти как вкусно! — мычит Хосок, уминая уже третий по счёту кекс. — Попробуй. — Он придвигает тарелку поближе к Хёну, будто это — единственное, что удерживает того от соблазна, но Хёну лишь качает головой.      — Спасибо, я не голоден, — после чего опять поворачивается к Кихёну.      Кихёну кажется, что его макают прямо в кружку с чаем — лицо обжигает жаром.      — Ну и зря, — хмыкает Хосок и берёт следующий кекс. — У Кихённи золотые руки, готовит он так, как твоим поварам и не снилось.      — Правда, что ли? — Хёну прищуривается, не отрывая взгляда от Кихёна.      Кихёну хочется сказать, что нет. Он ни черта не умеет, он любитель, которому расти и расти до получивших нужное образование людей, а Хосок слишком предвзят в своих суждениях. Но вместо ответа у него получается только пожать плечами. Может, и это к лучшему — вдруг Хёну поймёт, что дело того не стоит, и откажется сам.      — Итак, — произносит, наконец, Хёну, когда молчание превращается в жвачку, — Хосок говорил, что ты хочешь начать вести кулинарный блог, но тебе не хватает скилла. Правильно?      Кихён чувствует, как во рту пересыхает.      — Правильно, — выдавливает он.      На губах Хёну вдруг появляется улыбка — неожиданно тёплая и понимающая, и у Кихёна из-за этого туман виснет перед глазами. Он плотнее кутается в свитер, прячет мгновенно остывшие руки в рукава и обхватывает ладонями свою кружку, чтобы согреться.      — Тогда второй вопрос: какого рода скилл тебе нужен? В смысле, готовить ты ведь и так умеешь. Чему ты хочешь научиться у меня?      Кихён в замешательстве отводит взгляд. Он и сам не знает, у него ведь нет никакого опыта практически ни в чём, кроме музыки.      — Понятия не имею, — бормочет он, теребя рукав свитера.      По лицу Хёну проскальзывает тень. Его явно обескураживает такая честность, поэтому он на секунду отвлекается, чтобы глянуть на Хосока, который продолжает жевать с самым умильным видом, затем опять смотрит на Кихёна и чуть хмурится.      — Тогда зачем ты пригласил меня?      В груди Кихёна почему-то вспыхивает раздражение.      Он вообще никого не приглашал, не собирался даже, это всё Хосок!      — Не знаю, говорю же! — резче, чем хотелось бы, отзывается он. — У меня нет ни плана, ни представления, с чего следует начинать. Хосок предложил блог, и тогда мне показалось, что это неплохая идея. А сейчас я сижу и понимаю, что вы оба зря тратите на меня время. Я… — он глубоко вдыхает и выдыхает, — просто не потяну такое. Простите.      Хёну вздыхает тоже. Подперев щёку ладонью, он придвигается, проваливается куда-то внутрь Кихёна, будто прощупывает его до самой глубины трясущейся души. Кихён всеми силами старается выдержать этот взгляд. Он чувствует, как к горлу подбирается кислота, его всё бесит — и зачерствевшая корочка кексов, и чавканье Хосока, и остывший до неприемлемой температуры чай. Но особенно его бесит Хёну — его открытый доброжелательный вид, глаза, в которых нет ни грамма осуждения, и сильнее всего — его и в самом деле привлекательная внешность. Хосок не врал, когда говорил, что Сон Хёну настоящий красавчик.      Молчание опять становится тягучим, похожим на желатиновую пластинку. Кихён, сжав губы, пытается привести дыхание в норму, Хёну не сводит с него взгляда, Хосок, насытившись, пытается врубиться, что происходит. Тишина давит уши, в голове из-за этого виснет звон. Кихёну кажется, что сейчас просто обязано произойти что-то важное, знаковое. И когда терпеть эту пытку становится невмоготу, Хёну вдруг хмыкает, затем поворачивается, берёт последний уцелевший кекс и откусывает.      Кихён, наблюдая за тем, как тот размеренно неторопливо жуёт, невольно сглатывает. Он видит крошки, прилипшие к губам Хёну, видит его пальцы, которые осторожно держат бумажную формочку, и, кажется, теряет связь с реальностью. Хосок обычно сметает всё подчистую, после него остаётся сомнительная радость, что продукты всё-таки не пропадут. Хёну же будто деликатес пробует, и Кихён ловит себя на мысли, что ещё ни разу плоды его труда не ели… так.      Закончив с кексом, Хёну возвращает опустевшую формочку на тарелку, вытирает руки салфеткой и только после этого вновь смотрит на Кихёна. Кихён подозревает, что вид у него сейчас, наверное, крайне комичный: с выпученными глазами, приоткрытым ртом — остаётся надеяться, что слюна по подбородку не течёт. Однако даже при этом Хёну не теряет лица. Он сдержанно улыбается, отпивает из кружки и произносит:      — Я, кажется, знаю, зачем я здесь. — Затем чуть прищуривается, дожидается, пока Кихён, опять сглотнув, не закроет рот, и продолжает: — Если рискнёшь мне довериться, гарантирую, что после работы со мной твой блог вмиг наберёт популярность. Что скажешь?      Ничего, думает Кихён, я слишком в ахуе. Его почему-то тянет нервно засмеяться, махнуть рукой и сказать, чтобы Хёну и Хосок выметались немедленно, потому что у него, кажется, истерика. Но вместо этого он стискивает зубы, будто боясь, что с губ может сорваться совсем не то, и цедит:      — Во сколько это мне обойдётся?      В этот раз Хёну всё-таки меняется в лице. Несколько секунд он ошеломлённо моргает, смотрит на Кихёна как на восьмое чудо света, после чего хмурится уже по-настоящему, разом растеряв всю мягкость и учтивость.      — Я вообще-то ни слова не сказал о деньгах. И, честно говоря, твой вопрос кажется мне оскорбительным.      Кихёна опять макают лицом в кипяток. Он весь вжимается в себя, чувствуя такую неловкость, какую не испытывал уже давно. Это ведь не проявление неуважения, не попытка оскорбить — вовсе нет. Это обычный будничный вопрос, потому что тратить на него бесценное время Хёну ну никак не обязан. Любой труд должен быть вознаграждён.      — Не сердись, хён, у Кихённи язык без костей, иной раз как ляпнет — хоть стой, хоть падай! — вклинивается Хосок, ощутив мгновенно сгустившуюся атмосферу. — Я порой сам удивляюсь, как мы с ним сошлись.      Кихён врезается в него угрюмым взглядом. Они вообще-то и не сошлись. Хосок просто прилип к нему, как жвачка к подошве, ещё в средней школе, и до сих пор никак не отлипнет. Хотя, положа руку на сердце, Кихён этому только рад. Он уже не мыслит своей жизни без Хосока, и если и тот так или иначе исчезнет, он останется совсем один.      Рука снова на автомате тянется к ладони, пальцы находят то самое место. Кихён ёжится от скользнувшего по спине озноба.      Нет, без Хосока он пропадёт. Возможно, даже в буквальном смысле.      — Я не сержусь, — мягко улыбается Хёну. — Может, слегка недоумеваю, но не больше. И вообще, — его взгляд вновь касается Кихёна, — давайте сделаем вид, будто этого не было. Итак? — Он вопросительно приподнимает брови. — Ты готов довериться мне? Или, может, дать тебе время на размышления? Только сильно долго не думай. У меня отпуск кончается через полторы недели, а там уже будет сложнее выгадать свободную минутку.      — Соглашайся! — шёпотом гремит на всю кухню Хосок. — Ты будешь популярным блогером, а я — твоим гостем, помощником и дегустатором! Ну сказка же!      Кихёна опять начинает душить истерика. Он в отчаянии переводит взгляд с Хосока на Хёну и обратно, но никак не может решиться. С одной стороны, безвозмездная помощь — хорошая штука, тем более что в магазине уже который день не дают зарплату. Но с другой… С другой, Кихён уверен, что бесплатный сыр бывает только в мышеловках.      Хотя терять ему, по сути, нечего.      — Хорошо. Когда тебе удобно будет приходить?      Ох и пожалеет он ещё о своём решении — в этом он почему-то не сомневается.

***

     Хёну появляется на пороге квартиры Кихёна спустя пару дней. На нём плотная кожаная куртка, подмышкой зажат шлем, а на плечах болтается туго набитый чем-то рюкзак. Он проходит осторожно, вежливо кланяется Кихёну, будто не он тут хён, затем разувается и всё также вежливо спрашивает, где можно переодеться. Кихён без раздумий кивает на свою спальню. Ничего личного там всё равно нет, кровать всегда идеально заправлена, так что стесняться нечего.      Хёну, улыбнувшись, мгновенно исчезает за дверью.      Пока его нет, Кихён с любопытством разглядывает шлем. На нём устрашающий рисунок медведя с ощеренной пастью: массивные клыки будто вгрызаются в лицо мотоциклиста, по-мультяшному заострённые кончики перепачканы в крови и слюне. Кихёну это кажется глупым, но в то же время притягательным. Воровато оглянувшись на дверь спальни, он протягивает руку, осторожно касается поверхности кончиками пальцев. Та оказывается прохладной, в нос бьют фантомные запахи ветра и выхлопных газов, и Кихён неосознанно вдыхает их полной грудью, прикрыв глаза. Его всегда пугали настолько небезопасные виды транспорта, страх травмироваться и потерять возможность играть сделал из него параноика. Но сейчас, когда он оказывается буквально запертым в собственном бессилии, ему неожиданно сильно хочется ощутить это — то самое чувство, когда несёшься по дороге и встречный поток воздуха выветривает все лишние мысли из головы.      Хотя дизайн для шлема он точно выбрал бы другой.      К моменту, когда Хёну наконец-то выходит из спальни, Кихён уже сидит на кухне. Он не хочет показывать, насколько волнительно для него находиться на своей территории с человеком, которого он фактически не знает, но Хёну то ли мысли умеет читать, то ли что-то ещё, потому что первой же его фразой становится:      — Не нервничай, я тебя не съем.      Кихён думает: «Ну да», — а сам никак не может унять дрожь в пальцах. Опустив голову, он сцепляет руки в замок и тихо выдыхает. Сердце колотится как сумасшедшее, грудь ходит ходуном. Но Кихён не признаёт эту слабость. Он сильный. И даже с Хёну справится, если у того окажутся не самые хорошие намерения. Хотя в последнем Кихён сомневается. У него вообще подозрение, что его беспокойство завязано, скорее, на страхе фантастически облажаться перед человеком, которого Хосок уважает. Но ему даже думать об этом противно. Не такой уж он хлюпик, в самом деле.      Хёну между тем закатывает рукава рубашки. Кихён как завороженный таращится на его крепкие массивные предплечья, мысли о нехороших намерениях разом выскакивают из головы. Он только сейчас замечает, что одежда Хёну теперь больше напоминает униформу: белые брюки, такая же белая рубашка и не менее белый фартук, который, по мнению Кихёна, слишком уж обтягивает бёдра.      Но Хёну на его пристальный взгляд, к счастью, не обращает внимания.      — Для начала, — говорит он, чуть сдвигая стол, Кихён машинально фиксирует это, подумав, что надо будет непременно вернуть его в прежнее положение, — давай ты мне что-нибудь приготовишь. То, что у тебя получается лучше всего. Коронное блюдо. Справишься?      Кихён оторопело моргает. Он наконец-то отрывает взгляд от бёдер Хёну, быстро приходит в себя и хмурится.      — А ты типа будешь наблюдать? — уточняет он.      Хёну на это беззлобно хмыкает.      — Я типа буду слушать, — произносит он с улыбкой. — С закрытыми глазами. Потому что каждое своё действие ты должен будешь комментировать.      Кихёну кажется, что это несмешная шутка. Он привык работать молча как в музыке, так и в готовке — лишнее сотрясание воздуха отвлекает его, лишает концентрации. Но у Хёну слишком красноречивый взгляд, издеваться над Кихёном он вроде как не планирует, поэтому приходится скрепя сердце согласиться. Не зря же хён притащился в такую даль, да ещё и сменную одежду с собой принёс.      В качестве тестового блюда Кихён выбирает омлет. С ним он ещё ни разу не ошибался, к тому же Хосок больше всего хвалит именно его. Однако когда действия сталкиваются со словами, Кихён ощущает себя младенцем, в руки которого сунули скальпель. Он действует и чувствует себя неловко настолько, насколько это только возможно, путается в последовательности, приправах, вбухивает так много соли, что потом несколько секунд с шипением пытается вычерпнуть обратно хотя бы половину.      Хёну это никак не комментирует. На протяжении всего процесса он, как и сказал, сидит с закрытыми глазами, скрестив руки на груди, и Кихён почти злится, потому что постоянно отвлекается то на его лицо со сведёнными бровями, то на предплечья. Это чистой воды испытание, настоящий экзамен для его выдержки, поэтому когда тарелка с омлетом всё же оказывается на столе, он уже мокрый как мышь и практически вымотанный, хотя прошло каких-то минут пятнадцать. Ну, двадцать, если считать все косяки.      — Готово, — выдыхает он, привалившись бедром к стойке.      Хёну немедленно открывает глаза. Пару секунд он смотрит на стоящий перед ним омлет, затем поворачивается к Кихёну и опять улыбается — снисходительно так, жалостливо. Кихён чувствует, как у него начинают скрипеть зубы.      — В принципе, — говорит Хёну после небольшой паузы, — чего-то похожего я и ожидал.      К палочкам он не притрагивается, продолжает сверлить взглядом омлет так, будто ему живую медузу на тарелку кинули.      Зубы Кихёна сжимаются так, что едва не крошатся.      — Всё так плохо? — стараясь подавить желание вышвырнуть блюдо в окно, а Хёну — за порог, выдавливает он.      Хёну пожимает плечами.      — Я не видел, как ты это делаешь, и, думаю, хорошо, потому что результат говорит сам за себя. Но, — он опять смотрит на Кихёна, от его чистого искреннего взгляда становится не по себе, — Хосок был прав. Ты действительно талантлив.      Нарастающая ярость в ту же секунду сдувается, превращается в призрачный горький туман, похожий на сгусток сигаретного дыма. Кихён чувствует, как ему на спину обрушивается что-то тяжёлое, давящее, приходится буквально насильно заставлять себя держаться прямо.      — Но ты ведь даже не попробовал.      На лице Хёну расцветает очередная улыбка, от которой даже остатки тумана рассеиваются, оставив после себя лишь привкус — приятный и неприятный одновременно.      — Мне это и не нужно, я сюда не есть пришёл. Лучше прибереги это для Хосока, он только обрадуется.      Кихён в полной растерянности кивает. Он проводит ладонью по слипшимся от пота волосам, хмыкает и, подражая Хёну, пожимает плечами.      — Тогда зачем ты пришёл?      — Я пришёл помочь, — спокойно отвечает Хёну.      Он поднимается с места, становится рядом с Кихёном и тоже прислоняется к стойке. Кихёну неуютно, он и без того чувствует себя слишком мелким, тщедушным, но желания отстраниться так и не возникает.      — Мне необязательно пробовать то, что ты приготовил, — продолжает тем временем Хёну. — Хосок как-то приносил приготовленную тобой выпечку, поэтому я уже тогда понял, насколько ты хорош. К тому же кексы, которые я попробовал в прошлый раз, были действительно восхитительными. Но техника у тебя… — он усмехается, прежде чем закончить, — просто жопа. Так что считай, что именно по этой причине я здесь.      Кихён ошеломлённо моргает, приоткрыв рот. Он пытается нащупать в себе отголоски раздражения или разочарования, или ещё чего хоть сколько-нибудь негативного, потому что критику он не любит — либо идеально, либо никак. Но внутри почему-то бесшумно, удивительно спокойно и мирно, несмотря на то, что Хёну его вроде и похвалил, но в то же время указал на недостатки.      Такого с ним раньше не случалось.      — Думаешь… — Кихён чувствует, как у него снова пересыхает во рту, — думаешь, я не совсем безнадёжен?      Хёну разражается тихим смехом. От его улыбки становится ещё лучше, словно кухня наполняется светом, хотя на улице опять пасмурно и дождливо.      — Ты безнадёжных ещё не видел, — подмигивает он. — Они тебе и в подмётки не годятся.      Уголки губ Кихёна невольно приподнимаются. Ему хочется отмахнуться от разлившегося в груди тепла, хочется вернуться к более привычному состоянию — сумрачному скептицизму и иронии. Но Хёну своим появлением, своим участием и дурацкой улыбкой вдыхает в него что-то новое. Что-то незнакомое и приятное.      — А вот это, кстати, тоже не помешает, — вдруг вворачивает Хёну, и Кихён, вздрогнув, округляет глаза.      — Ты про что? — почти испуганно спрашивает он.      Взгляд Хёну мягкой кистью проскальзывает по его лицу, во рту из-за этого пересыхает ещё сильнее.      — Улыбка, — говорит он. — Тебе нужно больше улыбаться, потому что так становится особенно хорошо видно, насколько ты на самом деле красивый.      Внутри Кихёна с грохотом разбивается воздвигнутая им когда-то давно стена. Одна из многих, самая крепкая. И разлетевшиеся по всей душе острые осколки ранят сильнее, чем что-либо ещё. Кихёну кажется, что на языке появляется привкус крови.      Это ведь неправда. Глупая обнадёживающая неправда, которая никому не сделает хорошо.      Хёну уходит спустя пару часов, на протяжении которых он методично вталкивает в Кихёна знания о готовке. Кихён то ли учится, то ли мучается, потому что теория оказывается куда сложнее практики и каждое новое слово вызывает у него приливы нервной дрожи. Лишь когда за спиной Хёну наконец-то закрывается дверь, он бессильно стекает на пол по стенке и тихо бормочет себе под нос:      — У меня ничего не получится, — но от встреч с Хёну при этом и не думает отказываться.

***

     Хёну приходит три раза в неделю. Говорит, что мог бы чаще, но закончившийся отпуск оставляет ему мало времени, поэтому зачастую он прибегает сразу после ресторана, пахнущий приправами и тёплой выпечкой. Кихён чувствует себя виноватым за то, что Хёну фактически приходится трудиться сверхурочно, однако чем чаще они видятся, тем отчётливее он понимает, как много тот для него делает. Его советы бесценны, замечания точны и максимально корректны, а неизменная светлая аура и ощущение, будто вместе с ним в дом входит лето, привносит с собой то, чего Кихёну не хватало всё это время — чувство, что он больше не никто. И хоть он до сих пор не понимает, какие цели преследует Хёну, спрашивать напрямую он побаивается. Ему страшно услышать совсем не то, страшно осознать, что их быстро крепнущая связь — всего лишь иллюзия.      Но нарастающие подозрения всё равно гложут Кихёна, постепенно лишают только-только обретённой радости. Он смотрит на Хёну и не может понять — скрывается ли за его плюшевой улыбкой что-то ещё, вправду ли у него нет двойного дна или всё это умелое притворство. В его жизни было столько боли, что сейчас любое проявление радушия манит, воодушевляет до эйфорического состояния, но в то же время настораживает. И то, что Хёну начинает нравиться ему — с каждым новым визитом, с каждой встречей всё сильнее, душит удавкой.      Так что в один из вечеров Кихён всё-таки решается.      — Хён, зачем тебе всё это? — спрашивает он, набравшись смелости.      У них небольшой перерыв в занятиях, так что они сидят за столом и занимаются своими делами: Хёну копается в телефоне, Кихён делает вид, что тоже.      — М? — Хёну отрывает взгляд от экрана, поворачивается к Кихёну с видом, будто не понимает, о чём речь.      У него трогательный, почти растерянный взгляд, Кихён уже жалеет, что вообще открыл рот. Но поворачивать уже поздно, поэтому он продолжает:      — Помощь мне. Это ведь отнимает кучу времени, не приносит прибыли и всё такое…      Хёну на секунду застывает, осмысливает слова Кихёна, после чего вздыхает и откладывает телефон. От растерянности не остаётся и следа, осознание сути вопроса отпечатывается на его лице хмурым выражением. Кихён помнит, как Хёну отреагировал на вопрос о деньгах, его заранее страшит возможная реакция. Но ответ ему всё же важнее. Он должен знать, что его дурацкая привязанность возникла не на пустом месте.      — Я уже говорил, что не ищу выгоды в наших отношениях. И почему-то подумал, что мы закрыли эту тему.      Кихён вскидывает голову и тут же вставляет:      — Тогда что?      — А тебе обязательно нужны причины? — со смешком переспрашивает Хёну.      Кихёну чудится в его вопросе не ирония — усталость, скорее, и чувство вины захлёстывает его с головой. Ему не нужны причины, на самом деле, он просто не привык, когда от него ничего не просят. В смысле, у него, конечно, есть Хосок, который является, наверное, одним из самых бескорыстных людей во вселенной. Но Хёну ведь Кихёну не друг — так, отголосок из далёкого прошлого, которого Кихён даже не в состоянии вспомнить.      — Я… я не знаю… просто… — мямлит Кихён, судорожно пытаясь подобрать правильные слова. — Просто, ну, не бывает так, чтобы кто-то что-то делал и при этом ничего не ждал взамен.      Лицо Хёну в секунду становится мрачным, в его взгляде вспыхивает и тут же гаснет что-то незнакомое — невыразимо глубокое, тоскливое. То, что Кихён никогда бы не проассоциировал с Хёну, потому что у него просто не может быть таких эмоций. Он слишком светлый, слишком… Хёну для всего этого.      По спине водопадом скатываются мурашки.      — А может, тебе просто встречались не те люди? — неожиданно едко спрашивает Хёну, и к мурашкам мгновенно примешивается озноб.      Кихён передёргивает плечами. Звучит обидно и… обиженно, что ли, будто Хёну самого задевает этот факт, но достойный ответ придумать не получается, потому что в памяти как назло начинают всплывать кадры из школы, потом — из университета, с работы — и так далее. Да, Кихёну встречалась масса «не тех», о появлении которых он предпочёл бы забыть. Но некоторые так и остаются с ним будто чёрные тени прошлого — они лишают его возможности расслабиться, довериться другим, более надёжным людям. Потому что один из таких надёжных в своё время ушёл, оставив его наедине с одиночеством.      Внутри резко становится стыло, едкий запах сигаретного дыма врезается в ноздри, будто кто-то дымит прямо под боком. Кихён зажмуривается, пытается прогнать всплывшее перед внутренним взором лицо, но ничего не выходит. Потому что Юнги стал первым «не тем» — первым, кто сперва расположил Кихёна, пробил его стену неприятия дружбы и прочих человеческих отношений, а потом исчез. Это было хуже, чем предательство.      — Тогда как понять, что ты тоже не из «не тех» людей? — также едко хмыкает Кихён.      Ему не хочется быть резким, Хёну ведь неплохой — он знает это, чувствует. Но задрожавшая внутри пронзительная струна, которая долгое время не издавала ни звука, смешивает в кашу все мысли и чувства. Из глубины души начинает просачиваться годами лелеемая боль, словно кто-то сдирает засохшую кожу с почти зажившей раны.      Хёну заметно бледнеет. Он сжимает руки в кулаки, сжимает челюсти так, что вздуваются желваки, и смотрит на Кихёна — смотрит неотрывно, не моргая. Внутренняя струна едва не лопается от концентрации обиды, непонимания и стыда.      — Наверное, никак, — неожиданно спокойно произносит он после недолгого, наполненного напряжением молчания. — Наверное, ты никогда не сможешь определить из «тех» человек или из «не тех», пока тот не поступит с тобой по-свински. И что бы я ни сделал, ты будешь ждать от меня именно этого. Я ведь прав?      Кихён вжимается сам в себя от его слов. Да, Хёну прав, он подспудно ждёт подвоха отовсюду. Особенно после того, как повредил сухожилие и даже самые близкие, знающие его на протяжении многих лет люди отвернулись. Поэтому его не покидает ощущение, что всё это — всё, что создал Хёну своим присутствием, обман. Он не верит, что чужой человек может относиться к нему как-то иначе.      Хёну ждёт ответа Кихёна терпеливо, долго. Он не отводит глаз, не отворачивается, не произносит ни слова — он хочет знать. Но когда Кихён, не выдержав, первым опускает голову, он сдаётся.      — В таком случае, — говорит он, поднявшись на ноги, — на этом нам лучше прекратить занятия. Ты уже знаешь достаточно, а с остальным, думаю, сможешь справиться и сам.      Кихён тут же вскидывается, неожиданный финал разговора бьёт его куда-то под рёбра — в самую мягкую, незащищённую часть души. Туда, где теплилась надежда, что его подозрения напрасны. Но Хёну не перехватывает его отчаянного взгляда — отвернувшись, он выходит из кухни, на ходу развязывая фартук. Спустя несколько минут Кихён слышит щелчок замка двери его спальни и с трудом выползает из-за стола. Ноги кажутся ему ватными, негнущимися, пол качается в такт неуверенным шагам. Но он всё же находит в себе силы, чтобы выйти в прихожую. Хёну в это время как раз закидывает на плечи рюкзак. Зацепившись краем глаза за застывший в проёме силуэт, он на миг останавливается, затем вздыхает, подхватывает шлем и, взявшись за ручку, смотрит на Кихёна с такой болью, что тот едва не оседает прямо там, где стоит.      — Мне жаль, что так получилось, я правда надеялся, что со временем всё само собой устаканится, — говорит он, после чего вздыхает снова, качает головой и заканчивает: — Но, знай, я бы никогда не поступил с тобой, как Юнги.      Кихёну чудится взрыв, он почти глохнет, уставившись на Хёну в немом шоке.      Откуда?.. Откуда он узнал?      Ухватившись за стену, чтобы не свалиться, он открывает рот, пытается выдавить хоть слово, но тихий хлопок выбивает из него последнее, что удерживало его на ногах. Захлебнувшись невысказанным, он сползает на пол и, прижав руку к горлу, всхлипывает. Не этого он хотел, когда начинал разговор. Совсем не этого.

***