Пару слов о романе — не больше. Он берёт привычно, крепко, как старая рука за плечо. А слово «елда» вдруг встало поперёк горла, словно кусок непрожёванного хлеба — и на миг вышибло из ритма. То же самое сделала и фраза шоферицы в «Стране вина»: «Мамаше своей на титьку надави!». В ней столько грубой, неприкрытой правды, что она звучит почти как откровение. И знаете, порой именно этой шершавости и не хватает — чтобы встряхнуть, вернуть на землю.

В девятом классе я цеплялась за битников, будто за спасительную верёвку. А серебряную эпоху русской литературы читала тогда с таким отвращением, что оно становилось почти вкусом во рту — горьким, стойким, от которого не продохнуть.

А ещё немного из жизни за страницами книг.

В сентябре — Пекин. 中秋节 не застану: праздник накроет город на следующий день после моего отъезда. Жаль, но с судьбой не спорят.

Хочу отправить открытки из Поднебесной — в продолжение традиции двоюродной сестры. Срок доставки — 4–6 недель, а с российской почтой, с её бесконечными сортировочными лабиринтами, и все восемь выйдут. Значит, надо заранее собрать почтовые индексы всех адресатов. И надеяться, что Небесный владыка да Фу‑Син глянут на меня хоть краем глаза — пусть эти открытки не затеряются в чужих городах и не осядут в пыльных углах.

Маршрут плотный: не только покупки, но и места, где живёт дух города, — чайные, район хутунов, книжные лавки и другие значимые места. Обязательно возьму книгу китайского автора: пусть она будет не просто вещью, а чем‑то вроде проводника, который потом, дома, будет напоминать, что я там была, дышала тем воздухом, слышала чужую речь. Четыре дня на всё — словно тонкая нить, которую нельзя порвать.

Первые четыре фотокарточки и последняя — они будто прорвали во мне плотину, и слёзы полились сами.

Смерть дочери Ласки легла на грудь тяжёлым камнем, а все события, что тянулись следом, только нагромождали тяжесть: каждое слово било глухо, в самое нутро, и не было ни паузы, ни передышки. Дальше история шла, будто волоча за собой эту боль, не давая её сбросить.

А последняя фотокарточка… Там и фразы-то почти нет — один обрывок, по которому и смысла не выцедить. Но сердце всё равно сжалось, будто его стиснули ледяной рукой.

Я читала долго, и это было правильно: такую историю нельзя глотать залпом, она должна оседать внутри, слой за слоем.

Танцами я занималась пятнадцать лет. В два года мама привела меня в зал — не ради искусства, а чтобы исправить бедро, пострадавшее при родах. По словам матери, ритма я тогда не слышала вовсе: всё шло невпопад с музыкой, будто я жила в одном времени, а музыка — в другом. Это было как пытаться шагать в такт чужому сердцу. Удивительно, но спустя годы я стала второй солисткой, а потом и первой. Если сравнить ту двухлетнюю девочку и ту, кем я стала, — это как два разных человека, выросших в разных мирах.

Эстрадный танец, которым я жила, был целым миром: классика (то, что все называют балетом), народный танец, джаз-модерн, контемпорари, где частью была работа на полу — партер. Два последних стали моей отдельной отдушиной, моим тайным убежищем. Каждый четверг я летела на занятия, будто крылья вырастали за спиной.

Основой основ была классика. Работа у станка, экзерсис — я обожала каждую минуту этого строгого порядка, где нельзя было спрятаться ни за эмоцию, ни за небрежность. Батман тандю, плие, батман фондю, пор де бра — работа руками, адажио в центре зала. А прыжки… Cabriole и другие, от которых в груди всё замирало, будто тело на долю секунды забывало, что оно земное.

Народный танец был другим миром — дробушки, ключи (первый, второй, третий), движения рук, периодическое отбивание пяток, когда кто-то ускорял темп и начинал фальшивить. В такие моменты пол будто становился судьёй: он не прощал ни спешки, ни слабости. К этому добавлялись инструменты — так я и выучилась играть на ложках и трещотках, и в этом тоже была своя дисциплина: звук должен был ложиться точно, как гвоздь в нужное место.

Джаз-модерн и контемп забирали меня целиком, без остатка. Там я училась правильно падать — в буквальном смысле. Ваша покорная слуга в итоге научилась падать спиной назад и вставать без единого синяка. Но до этого, конечно, было немало синяков и гематом: именно так и происходит обучение — через тело, через боль, через повторения, пока движение не станет не усилием, а привычкой.

Контемп — это свобода, слушание музыки и своего тела, полное растворение, когда ты и музыка становитесь одним целым. Особенно это чувствовалось на разминке: мы стояли посреди зала, каждый двигался в своём темпе, и получалось что-то вроде броуновского движения — хаос, который постепенно обретал смысл. Если случалось столкновение с партнёром, нельзя было просто разойтись, как на улице: нужно было превратить это в связку, стать на долю секунды единым целым, будто два течения сливались и тут же снова расходились.

Партер давался не только техникой: у нас был деревянный пол, шершавый, будто нарочно созданный, чтобы напоминать о цене каждого движения. После занятий мы вытаскивали занозы в раздевалке или дома, и это тоже было частью ритуала. Сейчас я вспоминаю это с тёплой улыбкой.

Мы ездили по городам и странам — были во Франции и Германии. Особенно значимой стала «Танцевальная деревня» и фестиваль «Белая обезьяна»: что-то вроде летнего лагеря для танцоров из разных стран и городов где язык не имел значения, а важен был только шаг. Там я открыла для себя афро-джаз — это было откровение, будто мне показали дверь, о существовании которой я раньше не подозревала (загуглите,если вам интересно что это такое). Именно там я поняла, с чем хочу связать свою жизнь, и эта мысль грела меня, как огонь в холодном зале.

До травм я мечтала после девятого класса поступить в колледж искусств. Готовилась к вступительным, а если бы не получилось — была готова поступать после одиннадцатого класса в Самарский институт, где преподавал Павел Самохвалов, с которым я занималась в «Танцевальной деревне» в Керчи.

Но в один год случилось сразу две травмы: я повредила мениски. Мы готовились к важному конкурсу, а у меня обострился синовит. Несмотря на это, я продолжала ходить на тренировки — сначала с одним опухшим коленом, потом с двумя. Ночью боль была невыносимой: любая поза, любое движение причиняли адскую боль. Но в зале я стискивала зубы и работала через «не могу», будто сама боль была ещё одним партнёром, которого нужно перетанцевать. Домой я возвращалась на прямых ногах, словно пингвин: сгибать колени было слишком больно. Так продолжалось два месяца, и каждый день был как маленький подвиг, который никто не видел.

Кто-то может спросить: «Почему ты не остановилась?» Ответ простой: нельзя подвести коллектив. За твоей спиной — куча людей, которые зависят от тебя, а ты — от них. Температура, боль, ОРВИ — всё это уходит на задний план, когда чувство ответственности становится главным компасом, жёстким и немилосердным.

День конкурса я помню до мельчайших деталей. В специальных наколенниках, с выпитыми обезболивающими, я вышла на сцену и отдала себя без остатка. Наступила эйфория: музыка, свет софитов, и никакой боли — вообще, от слова совсем. Всё длилось будто одну секунду: музыка началась и так же резко закончилась, а я уже стояла за кулисами и тяжело дышала, потому что всё было на одном дыхании, на одном ударе сердца. Итог — первое место. Радости было много, и она была заслуженной: мы много работали. Но у меня был и свой, личный итог.

Потом начались осмотры: УЗИ, рентген, МРТ. Диагноз — разрывы менисков на обеих ногах. И фраза врача: «Не рассчитывайте на многое. Возможно через пару лет операция.». Она прозвучала не как прогноз, а как приговор, сухой и окончательный. Мне кажется, именно тогда я потеряла ориентир. Мой диагноз будто перечёркнул всё, что я строила годами, как стирают мел с доски, не оставляя даже следов.

Сейчас я не танцую профессионально, только для себя, дома, в тишине, где никто не видит ни ошибок, ни стараний. В мечтах — вернуться в это целиком, я даже знаю, куда и к кому хочу пойти. Ещё мечтаю снять зал на несколько часов, включить музыку, размяться у станка и снова испытать то самое чувство свободы, которое ни с чем не спутать.

Даже сейчас не выходит без иронии — будто это единственная допустимая погрешность в правилах дня. А как проходит ваше воскресенье ? Мое примерно так.

Под капельницей выбор занятий небогат: только лежать да читать. Вот и читаю, чтобы не провалиться в эту тягучую тишину.

(возможно потом удалю эту часть, а может быть и нет).

Сейчас, после «обнуления» блога, хочется не новых громких слов, а просто какого-то внутреннего спокойствия. Поэтому вытаскиваю цитаты из «Страны вина» — из той самой первой его книги, которую я прочла, из «酒国» и которая правда запала мне в сердце. Пусть это будут маленькие якоря.

К сожалению, самого романа сейчас нет под рукой, и цитаты пришлось искать в сети. Я честно старалась не заглядывать в другие отрывки, но любопытство всё равно тянуло вперёд — оно, как упрямый щенок, тащит тебя туда, куда ты пока не готова идти. И чем дальше, тем сильнее загоралось желание прочесть «Лягушек», «Смерть пахнет сандалом», «Большую грудь, широкий зад». «Перемены» уже стоят дома на полке, ждут своего часа. А ещё недавно в России вышел «Чесночные баллады», и сам Мо Янь приезжал в Москву и Санкт-Петербург.

А вот по «Тринадцатому шагу» не нашлось ни одной цитаты, и от этого стало чуточку грустно. Этот роман на меня сильно подействовал, растревожил что-то внутри, заставил о многом подумать. Иногда книга делает именно это: не рассказывает новую историю, а будто перестраивает старые мысли, как ветер пересыпает песок, обнажая под ним другие узоры. Не буду расписывать, что именно, — думаю, вы и так чувствуете эту нить.

Теперь снова возвращаюсь к «Стране вина», к её чаркам с вином и чарам. Выбрала несколько строк, цитат и фрагментов. Надеюсь, они вам тоже откликнутся. Может, станут поводом открыть хоть одну книгу Мо Яня и просто дать себе в неё провалиться, как в тёмную, тёплую воду, где на время перестают болеть все углы.

«Мамаше своей на титьку надави!»

«Когда все вокруг называют что-то хорошим, никто не осмелится сказать, что ничего хорошего в этом нет. В предпочтениях масс скрывается высочайшее могущество и власть.»

«Если чего и следует бояться в этом мире, так это двух этих слов — «принимать всерьез». Принимающий все всерьез обречен на неудачу.»

«Всего в жизни не избежать - беспорядок неизбежен.»

«Он уже испытывал к ней какое-то чувство - не разобрать: то ненависть, то жалость, то страх, - а это и есть любовь.»

«Спустить курок — не кусаться, намного легче, к тому же цивилизованно, современно да еще так романтично.»

«В этом мире жаба о двух ногах – редкость, а двуногих девушек вокруг полно, поэтому, как говорится, не думай, что повеситься можно только на одном дереве».

«Грязь совершенно бесцеремонно заткнула ему рот, сила земного притяжения неудержимо потянула вниз, и через несколько секунд все идеалы, справедливость, достоинство, честь, любовь и многие другие связанные понятия вслед за горемыкой-следователем по особо важным делам погрузились на самое дно отхожего места.»

«Жизнь — это череда сменяющихся горя и радости. Разве плохо, если каждый следующий день похож на предыдущий?»

«Я должен взять на себя ответственность за свои ошибки. С этим я и иду дальше.»

«Тебе тяжело… Но и другим нелегко. Ты не один в этом.»

«Обрети покой, найди своё место. Пусть тебя ведёт судьба… Мы ещё встретимся.»

«Людям дана надежда. Но надежда может стать болезнью: цепляясь за неё, можно утонуть.»

Речь Аски Лэнгли Сикинами

«Я должна привыкнуть ни в ком не нуждаться — иначе будет больно. Жизнь жестока. Я стану сильной, сильной телом и духом, чтобы ни от кого не зависеть. Так что хвалите меня! Признавайте меня! Дайте мне место, где я смогу быть!

А на самом деле… мне так одиноко. Я просто хочу, чтобы кто-нибудь погладил меня по голове.

Мы часто говорим, что одиночество нам даже нравится. Но это скорее броня, а не правда: человеку всё равно нужно хоть немного тепла рядом. Это не про слабость, это про то, как мы устроены.

Я и сама столько раз убеждала себя, что одной мне хорошо. А внутри всё равно живёт этот тяжёлый страх — остаться совсем одной. Он не кричит, он просто тихо тянет вниз, когда становится тихо.

Ещё замечаю одну горькую закономерность: пока ты «в порядке» — улыбаешься, держишься, справляешься, — ты удобный. Ты на своём месте, и всем спокойно. Но стоит тебе дать слабину, показать, что тяжело, — и ты будто становишься сломанной вещью. И сколько ни старайся всё исправить, другому часто уже не до этого. В нашем мире со сломанным возиться сложно, его проще отложить в сторону или заменить чем-то новым — ярким, лёгким, от чего сразу становится чуть веселее.

Не то чтобы я осуждаю эту логику. Просто иногда важно просто назвать её вслух: вот так это работает. И признать, что от этой простой правды бывает очень горько.

Не то чтобы это было кому-то важно, но зафиксирую это для себя (я вроде бы как тут говорю о книгам, как мне вздумается,да?). Чтение «Красного гаоляна» замедлилось не из‑за темпа текста, а из‑за эмоционального сопротивления: военная тематика давит, и нагрузка ощущается не как художественный приём, а как прямое давление на мое ментальное состояние.

Следствием стала необходимость дистанции: я переключилась на «Евангелион». Понимаю, что с точки зрения стороннего наблюдателя это не выглядит как способ снизить напряжение: в сериале достаточно и психологических травм, и одиночества, и болезненного выстраивания границ. Однако формат подачи меняет порог переносимости. Анимация создаёт контролируемую дистанцию: те же состояния присутствуют, но они опосредованы визуальным языком, и это позволяет удерживать внутреннюю опору. При этом речь не о том, что темы становятся легче, — просто их можно выдерживать, не теряя равновесия. Я и так ежедневно имею дело с этим внутренним ландшафтом; в аниме он просто смещён на шаг дальше, и этого смещения сейчас достаточно.

UPD

«Евангелион» вдруг вытолкнул на поверхность — дилемму дикобраза. Удивительно,как я могла о ней забыть.

В жизни за пределами экрана я болтлива, как и мой брат. В семье нас зовут трандучихами — за то, что говорим много и быстро, будто боимся, что слова растают в воздухе, если не успеть их вытолкнуть. Эта наша манера родом из детства, и у неё есть свой корень — наш отец.

Для ребёнка отец — это авторитет, строгий и незыблемый, а мать — тепло и сочувствие, то, что согревает, когда мир становится колючим. Но если мы с братом делали что-то не так (а угодить отцу всегда было почти невозможно), он наказывал нас молчанием. Это молчание могло тянуться днями, и для ребёнка оно звучало как приговор: «Тебя нет. Я тебя не вижу, не слышу, ты не существуешь». В детском сознании это не просто обида — это стирание себя. Ты не понимаешь, что сделал не так, но точно знаешь: ты стал невидимкой для самого важного человека. Для ребёнка, не понимающего, в чём именно он провинился, такая форма игнорирования особенно травматична.

Теперь я вижу, откуда эта наша с братом торопливая речь: мы будто пытаемся успеть сказать всё до того, как снова наступит тишина. И для взрослой меня молчание по-прежнему ранит так же остро, будь то отец, тётя Лена или кто-то из близких. Первая мысль всё та же: «Что я сделала не так?» И следом — привычное: закрыться, начать копаться в себе, искать изъян, будто вина — это ключ, который откроет дверь обратно в признание.

Но разум уже шепчет другое: чувствовать вину за то, какая ты есть, — это нелепость. Я принимаю людей со всеми их страхами, сомнениями и старыми ранами: всё это — их части, без которых они не были бы собой. Это как просить вырвать сердце: без него не прожить, ведь оно не только насос, качающий кровь, — оно часть тебя. Как жить без части себя?

Да, отношения и не только между двумя людьми — это компромиссы, но не в одну сторону. Нельзя, чтобы один человек бесконечно перекраивал себя ради комфорта другого. Отношения — это общая работа: слышать, слушать, стараться понять. Это как хоккей: команда не выиграет, если игроки не чувствуют друг друга, не читают движения, не держатся вместе.

Я почти никогда не обсуждаю свои личные отношения с посторонними. Чужой человек не видит всей картины, не знает твоего партнёра, не чувствует, как устроены ваши тихие, невидимые стыки и трещины. Иногда самая простая истина звучит так: третий лишний.

Если и даю советы, то только один: поговори с партнёром лично, то есть в живую не через переписку, потому что голос и эмоции могут тоже много,что рассказать. Узнай причину, дай ему шанс объяснить, потому что у каждого из нас есть свой груз, и со стороны он может казаться пустяком, а изнутри — огромной тенью. Когда говоришь напрямую, картина проясняется. Человек может открыться сильнее, чем ожидал, потому что ничто не случается без причины, даже если она прячется в незаметной кляксе на полях жизни.

Такие мысли крутятся в голове, и они лишний раз напоминают: терапию стоит продолжать. Я не вывернула душу наизнанку, но приоткрыла дверь чуть шире, чем обычно. И этого уже достаточно.

Причина, по которой я решила опубликовать этот фрагмент, двоится.

Первая часть — эстетическая. Здесь есть красота, не требующая дополнений. Достаточно лишь снова указать на тот факт, что любовь в произведении сохраняется вопреки тяготам войны.

Вторая часть — культурная. В китайской мифологии сорока — не просто птица: она вестница радости, удачи, любви и крепкого союза. Есть старая легенда о Пастухе и Ткачихе — тех самых, что стали звёздами Альтаиром и Вегой. Раз в год, на седьмой день седьмого лунного месяца, тысячи сорок слетаются вместе и сплетают из своих тел мост над Млечным Путём. Этот «сорочий мост» — тонкая, хрупкая дорога, по которой влюблённые могут снова встретиться.

Праздник Циси (七夕节), День влюблённых, приходит вечером седьмого дня седьмого лунного месяца. В этом году он выпадает на 19 августа.

Текст родился давно, а в конце июня к нему прилипли новые слова — как пыль к одежде после прогулки по душным переулкам. Мысли идут по пятам, тяжёлые, как бетонные перекрытия. В них — всё: слои прошлого, гул настоящего и робкие ростки будущего.

За нарядным фасадом — фотографии книг, аккуратные кадры, всякая мишура, которую так любят выкладывать, чтобы казаться живыми, — прячется совсем другая правда. Там, внутри, зреют мысли о том, как бы всё это оборвать, и они тяжелы, как комья сырой земли.

Не вера меня удерживает, не какой-то светлый смысл. Держит собственная слабость, эта странная, упрямая сила инерции: не хватает сил ни на решимость, ни на отчаяние. Сила — в отсутствии силы.

Недосказанность — почва для надуманности. А надуманность часто становится причиной боли. Мы склонны достраивать реальность из собственных страхов и ожиданий.

Разные люди, разный опыт, разные раны — и все они влияют на то, как мы читаем чужие слова и молчание.

Начав читать «Красный гаолян», а он, честно говоря, очень тяжело идёт. Мне сложно читать о том, как японцы и марионеточные войска буквально издеваются над людьми (а если быть откровенной, то Мо Янь очень красочно и подробно всё это описывает), — мне становится морально плохо. Я закрываю книгу, потому что воображение рисует ужасные сцены, как кого‑то освежевали заживо (прошу простить, что написала это, но хочу, чтобы вы понимали, о чём я).

Но есть и другая сторона этой книги. Сторона, где описывается жизнь крестьян Гаоми, которые борются, при этом сохраняя в себе свободу, яркую страсть и любовь на фоне японской оккупации и внутренних войн.

А описание самого гаоляна… Как я для себя отметила, это буквально описание народа, но также мне почему‑то кажется, что это и некий символ внутренней свободы именно людей.

Вот, как пример, та небольшая часть любви в книге. (Если быть честной, то данная теория про невидимую нить мне нравится — очень уж она как‑то цепляет именно мои внутренние чувства. Про саму теорию знаю давно, да и вы, наверное, тоже, поэтому Америку я вам явно не открыла).

Я честно скажу, что в «Тринадцатом шаге» описание тополя было просто волшебным, живым и таким дышащим, как бы странно это ни звучало (я не люблю тополь, потому что у меня на него аллергия, но, читая о нём в книге, это дерево и его противный пух стали для меня уже не чем‑то таким мерзким и связанным с аллергией).

Ах да, решила снова вернуться к тому концепту, что лучше держать границу. В том смысле, что, когда я начинала этот блог, то не публиковала своё лицо и не совсем прям глубинные мысли на начальных этапах; теперь вернулась к истокам, если так можно сказать.

В принципе хочется, как какая‑то мышь, забиться в норку и не выходить оттуда — что я и собираюсь делать и делаю уже (я имею ввиду свои внутренние мысли и переживания). Книги останутся, на данный момент это моя единственная отдушина.