#theoryofsubjection

This is the extract from the book The Psychic Life of Power: Theories in Subjection written by Judith Butler.

Passionate Attachments

The insistence that a subject is passionately attached to his or her own subordination has been invoked cynically by those who seek to debunk the claims of the subordinated. If a subject can be shown to pursue or sustain his or her subordinated status, the reasoning goes, then perhaps final responsibility for that subordination resides with the subject. Over and against this view, I would maintain that the attachment to subjection is produced through the workings of power, and that part of the operation of power is made clear in this psychic effect, one of the most insidious of its productions. If, in a Nietzschean sense, the subject 'is formed by a will that turns back upon itself, assuming a reflexive form, then the subject is the modality of power that turns on itself; the subject is the effect of power in recoil. The subject who is at once formed and subordinated is already implicated in the scene of psychoanalysis. Foucault's reformulation of subordination as that which is not only a subject by its formation, suggests an ambivalence at the site where the subject emerges. If the effect of autonomy is conditioned by subordination and that founding subordination or dependency is rigorously repressed, the subject emerges in tandem with the unconscious. The Foucaultian postulation of subjection as the simultaneous subordination and forming of the subject assumes a specific psychoanalytic valence when we consider that no subject emerges without a passionate attachment to those on whom he or she is fundamentally dependent (even if that passion is "negative" in the psychoanalytic sense). Although the dependency of the child is not political subordination in any usual sense, the formation of primary passion in dependency renders the child vulnerable to subordination and exploitation, a topic that has become a preoccupation of recent political discourse. Moreover, this situation of primary dependency conditions the political formation and regulation of subjects and becomes the means of their subjection. If there is no formation of the subject without a passionate attachment to those by whom she or he is subordinated, then subordination proves central to the becoming of the subject.[2] As the condition of becoming a subject, subordination implies being in a mandatory submission. Moreover, the desire to survive, "to be," is a pervasively exploitable desire. The one who holds out the promise of continued existence plays to the desire to survive. "I would rather exist in subordination than not exist" is one formulation of this predicament (where the risk of "death" is also possible). This is one reason why debates about the reality of the sexual abuse of children tend to misstate the character of the exploitation. It is not simply that a sexuality is unilaterally imposed by the adult, nor that a sexuality is unilaterally fantasized by the child, but that the child's love, a love that is necessary for its existence, is exploited and a passionate attachment abused. Let us consider that a subject is not only formed in sub- ordination, but that this subordination provides the subject's continuing condition of possibility. A child's love is prior to judgment and decision; a child tended and nourished in a "good enough" way will love, and only later stand a chance of discriminating among those he or she loves. This is to say, not that the child loves blindly (since from early on there is dis- cernment and "knowingness" of an important kind), but only that if the child is to persist in a psychic and social sense, there must be dependency and the formation of attachment: there is no possibility of not loving, where love is bound up with the requirements for life. The child does not know to what he/she attaches; yet the infant as well as the child must attach in order to persist in and as itself.3 No subject can emerge with- out this attachment, formed in dependency, but no subject, in the course of its formation, can ever afford fully to "see" it. This attachment in its primary forms must both come to be and be denied, its coming to be must consist in its partial denial, for the subject to emerge.

That accounts in part for the adult sense of humiliation when confronted with the earliest objects of love— parents, guardians, siblings, and so on— the sense of belated indigna- tion in which one claims, "I couldn't possibly love such a per- son." The utterance concedes the possibility it denies, establishing the "I" as predicated upon that foreclosure, grounded in and by that firmly imagined impossibility. The "I" is thus fundamentally threatened by the specter of this (impossible) love's reappearance and remains condemned to reenact that love unconsciously, repeatedly reliving and displacing that scandal, that impossibility, orchestrating that threat to one's sense of "I." "'I' could not be who I am if I were to love in the way that I apparently did, which I must, to persist as myself, continue to deny and yet unconsciously reenact in contempo- rary life with the most terrible suffering as its consequence." The traumatic repetition of what has been foreclosed from contemporary life threatens the "I." Through that neurotic repetition the subject pursues its own dissolution, its own unraveling, a pursuit that marks an agency, but not the subject's agency— rather, the agency of a desire that aims at the dissolution of the subject, where the subject stands as a bar to that desire. If the subject is produced through foreclosure, then the sub- ject is produced by a condition from which it is, by definition, separated and differentiated. Desire will aim at unraveling the subject, but be thwarted by precisely the subject in whose name it operates. A vexation of desire, one that proves crucial to subjection, implies that for the subject to persist, the subject must thwart its own desire. And for desire to triumph, the subject must be threatened with dissolution. A subject turned against itself (its desire) appears, on this model, to be a condi- tion of the persistence of the subject. To desire the conditions of one's o wn subordination is thus required to persist as oneself. What does it mean to embrace the very form of power— regulation, prohibition, suppression —that threatens one with dissolution in an effort, precisely, to persist in one's own existence? It is not simply that one re- quires the recognition of the other and that a form of recognition is conferred through subordination, but rather that one is dependent on power for one's very formation, that that formation is impossible without dependency, and that the posture of the adult subject consists precisely in the denial and reenactment of this dependency. The "I" emerges upon the condition that it deny its formation in dependency, the conditions of its own possibility. The "I," however, is threatened with disruption precisely by this denial, by its unconscious pursuit of its own dissolution through neurotic repetitions that restage the primary scenarios it not only refuses to see but cannot see, if it wishes to remain itself. This means, of course, that, predicated on what it refuses to know, it is separated from itself and can never quite become or remain itself.

Read/ download the book

Отрывок из книги Джудит Батлер / Психика Власть: Теории Субъекции

Пассионарные привязанности

Настояние на том, что субъект страстно [passionately] привязан к его или ее собственной субординации, цинично пускается в ход теми, кто стремится развенчать претензии субординируемых. Если, звучит аргументация, можно показать, что субъект добивается его или ее статуса субординированного / ной или поддерживает его, то, возможно, конечная ответственность за эту субординацию лежит на субъекте. Не обращаясь к такому подходу и вопреки ему, я бы утверждала, что привязанность к подчинению производится работой власти, и эта часть действия власти и становится ясной в данном психическом эффекте, наиболее коварном из ее продуктов. Если в ницшеанском смысле субъект сформирован волей, что обращается назад на себя, принимая рефлексивную форму, то субъект - это модальность власти, что обращается на себя; субъект есть эффект власти в обратном движении.

Субъект, что одновременно формируется и субординируется, уже предполагается на сцене психоанализа. Фукианская переформулировка [понятия] субординации как таковой, что не толькоугнетаетсуб ъект,НОИ формирует его, то есть угнетает субъект его формированием, означает амбивалентность той зоны, где возникает субъект. Если эффект автономии обусловлен субординацией и эта фундаментообразующая субординация или зависимость жестко вытесняется, субъект возникает в тандеме с бессознательным. Постулирование Фуко субъекции как одновременно субординации и формирования субъекта принимает специфическую психоаналитическую валентность, когда мы считаем, что субъект никогда не возникает без пассионарной привязанности к тем, от кого он или она фундаментально зависим/ а (даже если эта страсть «негативна» В психоаналитическом смысле). Хотя зависимость ребенка не является политической субординацией ни в каком обычном смысле, формирование первичной страсти в [связи с состоянием] зависимости делает ребенка уязвимым перед субординацией и эксплуатацией, - эта тема вошла в число аксиом современного политического дискурса. Более того, ситуация первичной зависимости обусловливает политическое формирование и регулирование субъектов и становится инструментарием их субъекции. Если субъект не формируется вне пассионарной привязанности к тем, кем он/ а субординируется, тогда субординация оказывается центральным моментом в становлении субъектом!. Как условие становления субъектом, субординация предполагает принудительное повиновение. Более того, желание выжить, «быть», - желание, повсеместно эксплуатируемое. Тот, кто обещает непрерывность существования, играет на желании выжить. «Лучше Я буду существовать в субординации, чем не существоватЬ» - таков один из вариантов этой затруднительной ситуации (где возможен также и риск «смерти»). Это одна из причин того, почему споры о реальности сексуального совращения детей имеют тенденцию терять из виду характер такой эксплуатации. Сексуальность не просто односторонне навязывается взрослым и не просто односторонне фантазматически воображается ребенком, но любовь ребенка, любовь, необходимая для его существования, эксплуатируется, а пассионарная привязанность используется взрослым по его произволу.

Рассмотрим ситуацию, когда субъект не только формируется в субординации, но когда эта субординация обеспечивает субъект непрерывным состоянием возможности. Любовь ребенка предшествует (о)суждению и решению; ребенок, о котором «достаточно хорошо» заботятся и за которым «достаточно хорошо» ухаживают, будет любить и только позже получит шанс различать между теми, кого он / а любит. Я не говорю, что ребенок любит слепо (поскольку с самого начала он / а обладает проницательностью и «знанием» не которого существенного типа), но - что если ребенок продолжает существование в психическом и социальном смысле, должна возникать зависимость и формироваться привязанность. нет шансов не любить, когда любовь связана с жизненными требованиями. Ребенок не знает, к чему он/а привязывается, однако младенец или ребенок должен устанавливать привязанность для того, чтобы продолжать" свое существование в себе и как таковой!. Субъект не возникает вне такои привязанности, он формируется в зависимости, но в ходе своего формирования он не «видит» эту зависимость вполне. Эта привязанность в своих первичных формах должна как осуществляться, так и не nризнаватьея, ее осуществление должно заключаться в частичном непризнании - для того чтобы возник субъект.

Это объяснение частично подходит к взрослому чувству унижения при столкновении с первыми объектами любви - родителями, воспитателями, сестрами и братьями и т. д., - чувству запоздалого негодования, в котором человек заявляет: «Я никак не мог / ла любить такого /такую». Высказывание признает возможность, которую отвергает, устанавливая «Я» как основанное на этом исключении, закрепленное в твердо воображенной невозможности - и с ее помощью. «Я», таким образом, фундаментально угрожает призрак этой вновь возникающей (невозможной) любви, и оно остается обреченным вновь и вновь разыгрывать эту любовь бессознательно, постоянно возобновляя и вытесняя этот скандал, эту невозможность, оркеструя эту угрозу в чувство «собственного Я». «"Я" не мог / ла бы быть тем, что я есть, если бы я любил / а, так и то, как это якобы было, и я вынужден/а, чтобы оставаться собой, продолжать отрицать это и все же бессознательно снова и снова разыгрывать это в свое и теперешней жизни и испытывать от этого самые ужасные страдани~». Травматическое повторение того, что было исключено из теперешнеи жизни, угрожает «Я». Таким невротическим повторением субъект добивается собственного разложения, распутывания до полного распада, и это стремление отмечает действие, но действие не субъекта - скорее деиствие желания, которое нацелено на разложение субъекта, где субъект выступает преградой этому желанию.

Если субъект производится через исключение, тогда он производится в ситуации, от которой он по определению отделен и отличен. Желание будет нацелено на распутывание субъекта, но помехой ему будет в точности этот субъект, во имя которого оно действует. Досаждающее желание, что становится решающим для субъекции, предполагает, что для продолжения существования субъекта необходимо, чтобы он стал помехой собственному желанию. А чтобы желание восторжествовало, субъект должен подвергаться угрозе разложения. Обращающийся против себя (своего желания) субъект в этой модели выглядит условием продолжения своего существования.

Итак, желать ситуации своей собственной субординации необходимо для того, чтобы оставаться собой. Что значит принимать ту самую форму власти - регуляцию, запрет, подавление, - что угрожает тебе разложением в усилии как раз сохраниться в своем существовании ~ Человек не просто нуждается в признании другого, и форма признания не просто даруется в субординации, но дело скорее в том, что человек зависим от власти в самом своем формировании, что это формирование невозможно без [ситуации] зависимости, и позиция взрослого субъекта состоит в точности в отрицании и воплощении заново этой зависимости. «Я» возникает при том условии, что оно отвергает свое формирование в [ситуации] зависимости, которая составляет условия его собственной возможности. «Я», однако угрожает разрушением в точности это отрицание, это бессознательное стремление к собственному разложению через невротические повторения, что вновь разыгрывают первичные сценарии, которые «Я» не только отказывается видеть, но и не может увидеть, если хочет остаться собой. Это означает, конечно, что, основанное на том, что оно отказывается знать, «Я» отделено от себя и никогда не сможет вполне стать или остаться собой.