— Ой, — сказал Яков вместо приветствия, чем заставил Данковского обернуться. — Господин доктор, вы здесь… Я думал, вы сегодня больше не придете.

— Намекаете, что я прогуливаю работу? — Точечка не был уверен, в каком доктор Данковский сейчас настроении, и оттого не понимал, шутит он или нет; он открыл было рот, чтобы извиниться, — на всякий случай, — но бакалавр опередил его: — Вы собирались в Омут?

— Да, — удивленно ответил Яков, — Как вы догадались?

— Ощутил вызванные вами флуктуации воздуха, характерные для людей, идущих по важным делам.

— Надо же, — искренне восхитился Точечка, — Вы правда поняли это по воздуху? А я еще удивлялся степнячьему обонянию…

Данковский покачал головой, как обычно делал, когда Яков не замечал чего-то очевидного или говорил какую-то глупость.

— Точечка, у вас подмышкой карточки сегодняшних пациентов. Вы одеты, значит собрались куда-то идти. Куда бы вам ходить с ними, кроме как ко мне?

Яков взглянул на свою ношу так, словно видел ее первый раз.

— Ой, — сказал он снова, стушевавшись. — Да, вы правы… Я собирался отнести вам госпитальные отчеты за сегодня. Наш обычный посыльный сегодня отлучился на похороны — в связи с казнями… Ну, вы знаете.

— Да, — просто ответил Данковский. — Я знаю.

Они немного помолчали. Яков в смятении, Данковский, кажется, в задумчивости. Он курил, смотря куда-то вдаль, дальше домов, дальше людей на улице, может быть, даже дальше степи, в какое-то одному ему известное место. Он выглядел уставшим, и оно не мудрено — на его плечи навалилась такая ответственность! Якову стало стыдно за то малодушное чувство, которое он на мгновение испытал, увидев Данковского на пороге госпиталя; с начала чумы ему доводилось бывать в Омуте только один раз, но он знал, что там, под одной крышей с доктором Данковским, обитают многие другие его помощники — и немного завидовал. Но если доктор считал, что место Точечки в госпитале — значит, так нужно, значит, здесь он полезнее. И наоборот хорошо, что господин доктор пришел сам, как обычно, в самое нужное время, — как будто всегда знал, когда оно, это «вовремя», — Точечка может отдать ему отчеты здесь, и не тратить драгоценные минуты на своевольные прогулки по городу.

Все что угодно, лишь бы хоть как-то облегчить ту ношу, которую каждый день носил на себе бакалавр Данковский.

— Раз уж вы здесь, доктор, — сказал Яков, решительно протягивая ему стопку бумаг, — Возьмите. Все диагнозы поставлены верно; впрочем, как и всегда. Не перестаю поражаться вашему уму…

— Перестаньте, Точечка. Вы бы тоже так могли, если бы учились в медицинском.

— Скажете тоже, господин доктор. Меня бы не взяли в ваши институты. Я экзему-то от сыпи иной раз отличить не могу…

— В наших институтах как раз этому и учат, — Данковский начал читать бумаги прямо так, сидя на лестнице, разложив их у себя на коленях. Он снова замолчал.

Яков кивнул сам себе, решив не отвлекать доктора от работы. Он развернулся, чтобы зайти обратно в госпиталь; обратно к больничным койкам, к санитарам, к вакцине — к работе своей.

— Знаете, Точечка, я тут подумал, — вдруг снова заговорил Данковский, — мы уже с неделю работаем рука об руку в госпитале, а мне ничего о вас не известно. Что вы самоучка, разве что, — он небрежно стряхнул пепел с папиросы. — Расскажите мне что-нибудь о себе.

Точечка замер от удивления — как был, с вытянутой к дверной ручке рукой.

— Полно вам, доктор, разве мне есть что рассказывать? Тем более такому человеку, как вы, — ответил он и тут же захотел хлопнуть себя по лбу. — Простите, я имел в виду: вы известный, уважаемый человек. Что вам с меня? Я, можно сказать, никто, да и звать меня никак.

— Потешьте меня, — Данковский потушил бычок о ступеньку лестницы и бросил в стоящую рядом урну; он повернулся и посмотрел Якову прямо в глаза, — не куда-то в сторону уха или подбородка, как обычно, — и от неожиданной тяжести этого взгляда Яков смутился. — Пожалуйста.

Если доктор просит… значит, наверное, по делу. Все-таки, он был очень занятым человеком. Стал бы он тратить на Якова время, да еще и по таким пустякам, если оно было ему ни к чему?

Точечка сел на лестницу, на прилично-вежливом расстоянии от бакалавра, сцепляя руки в замок на коленях. Что важного он может о себе рассказать?..

— … У меня есть младший брат, — начал он, все еще чувствуя на себе пытливый взор чужих глаз. — Матвейка. Ой, то есть Матвей.

Данковский почему-то улыбнулся. Не самодовольно, не ехидно — как-то просто, одним уголком рта.

— Я видел его. Пару раз, в городе. Он… со мной поздоровался.

— Приставал к вам, что ли? Вы не сердитесь на него, доктор, он хороший, просто любопытный очень. Это у нас семейное, наверное.

— Он вас нахваливал.

Яков почувствовал, что тоже улыбается; при мыслях о семье у него всегда теплело на душе.

— Да, он меня любит. Мы и в детстве с ним хорошо ладили, но после того, как помер наш батюшка, матушке стало тяжело заниматься делами по дому — она хворает, знаете, — я стал много ей помогать. Приучал к домашним делам и Матвея. После этого он, видимо, проникся ко мне каким-то новым уважением. Уж не знаю, господин доктор, за что. Я ведь просто делал, как сердце велело. Разве можно людям не помогать? Тем более близким.

— Всем бы такими быть, Точечка, как вы, и тогда, быть может, был бы у нас мир во всем мире, — сказал Данковский с какой-то злой иронией и прикурил новую папиросу. По правде сказать, папиросой это можно было назвать разве что с натяжкой — горсть табака, наспех завернутая в грязную бумагу. Сам Яков плохо разбирался в куреве, но часто видел, как заводские рабочие вертят в руках привезенные с регулярным поездом столичные коробочки. Дети в такие ловили жуков. — Расскажите, как вы пришли к изучению медицины. В городе ведь нет школы.

— «Изучению»… Доктор, да разве это изучение! Я так, понемногу, то тут, то там… Вот, старший Бурах давал мне одну книжку… Я, конечно, — кривить душой не буду, — мечтал всегда, может, возьмет меня в ученики… Но ему, наверное, было не до меня. Да и я не в обиде.

— Жаль. У вас есть потенциал, — выдохнул горький дым бакалавр. — «Потанцевал», как говорит один мой коллега в Танатике. Вы умеете танцевать?

— Да где уж там, — удивился Точечка. ­— Но в детстве я умел играть на пианино. Вальсы всякие… Потом разучился.

— А кто учил вас играть?

— Матушка моя. Она по молодости была гувернанткой у какого-то барина в столице, потом встретила батюшку нашего, полюбились, поженились, бросила все и приехала с ним сюда. Говорила всегда, что не жалеет, но я думаю, доктор, скучала она. Рассказывала мне часто всякое, про тамошнюю жизнь свою, — Яков задумчиво почесал небритую щеку. — Не помню уж, откуда она нашла пианино, — может из соседей кто притащил, — но она стала меня учить. Чему-то успела, а потом руки стали не те.

Данковский хмыкнул. Может сочувственно, а может задумался как врач, составлял в голове медкарту. Сложно было сказать.

Видеть доктора Данковского таким — не на взводе, никуда не спешащим, — было по меньшей мере непривычно. Точечка прищурился. Через разбитую линзу его очков фигура бакалавра распадалась на части; тот затянулся дымом и на мгновение Якову показалось, что все его осколки движутся неравномерно, в разлад друг с другом; он моргнул, и наваждение исчезло.

Наверное, он просто устал. Вот и мерещится ерунда.

Данковский затушил свою папиросу.

— Точечка, послушайте, — голос его вдруг сделался очень серьезным. — Я не хочу, чтобы вы ходили по зачумленным районам. Оставьте эту работу санитарам, в крайнем случае за отчетами я могу прийти сам.

— Господин доктор, да разве вам—

— Я не хочу, чтобы вы заразились. Вам… нельзя. Понимаете? Подумайте о своей семье. Вы нужны им, и… городу.

Яков понимал. Но разве от него это зависит? Если они и так каждый день работали с больными в госпитале, разве не очевидно было, что рано или поздно кто-то из них заразится? Он знал о рисках, когда вызывался помогать. Но Данковский смотрел на него так пристально, что-то было такое в его глазах, такое большое и сложное чувство — Яков не знал, как описать его, но ему стало не по себе.

— Не переживайте вы так, доктор, — сказал он после долгой паузы. — Буду стараться быть осторожнее… по мере возможностей.

— Уж будьте так любезны, — бакалавр поднялся на ноги и отдал просмотренные им карточки пациентов обратно. — И не забывайте брать пробы. Каждый день, Точечка, слышите?

Яков кивнул. Его не покидало чувство, что от него ускользает что-то очень важное…

— Возвращайтесь к работе, Яков. Спасибо вам за беседу.

— Было бы за что… господин доктор.

Впрочем, как и всегда.

Подул холодный ветер; бакалавр Данковский поднял воротник своего змеиного плаща и направился в сторону Каменного Двора, оставив Точечку одного на ступеньках перед театром.

Если доктор так беспокоится о всех своих подчиненных, подумал Яков, то дикостью было то, какая молва ходит про него в народе.

Все-таки, сердце у него есть.

---

На десятый день от начала чумы Яков Точечка обнаружил у себя песочную грязь, по-народному именуемую песчанкой.

---

На одиннадцатый день от начала чумы приказом генерала Александра Блока были сожжены последние пациенты экстренного госпиталя.

---