Два года — достаточный срок, чтобы раны перестали кровоточить, но не затянулись до конца. Исчезла та липкая, подростковая острота, когда каждое слово могло стать ударом, а каждый взгляд — приговором. Вместо нее пришла другая тяжесть — взрослая, вязкая, требующая решений, а не побегов.
В доме Старфилдов наконец наступил мир. Рей и Вега научились существовать рядом с сыном, который больше не пытался ни бунтовать, ни исчезать. Отношения оставались сложными, так быстро все поломанное не починить, но они перестали воевать. Вега всё так же не умела говорить о чувствах — но перестала прятаться за работой, когда Сириус пытался заговорить. Рей оставался тем же мостом — терпеливым, незримым, готовым держать, даже когда никто не просил.
Сириус повзрослел. Ушла та показная бравада, которой он прикрывался в школе, — он больше не пытался быть «звездой» или «бунтарём». Но взамен пришло другое: тихая, почти болезненная серьёзность человека, который слишком хорошо знает цену ошибкам. Гитара, которая когда-то была его голосом замолчала. Иногда он брал ее в руки, перебирал струны, но не мог найти ту самую мелодию, которая когда-то рождалась сама. Ему казалось, что музыка осталась в прошлом — вместе с группой, вместе с подростковым максимализмом, вместе с тем Сириусом, который верил, что громкость может заменить смысл.
Он подал документы в университет — на юридический. Но не знал, действительно ли хочет защищать людей — или просто пытается искупить то, что не смог защитить когда-то.
Их отношения оказались самыми устойчивыми из всех, что родились в прежней компании. Не потому что они были идеальными — а потому что научились не требовать друг от друга идеала. Рокке оставался тем же тихим, наблюдательным человеком, но в его глазах появилось что-то, чего раньше не было — спокойная, уверенная тёплота человека, который знает, что его любят. Эрик всё так же был открытым, живым и простым — он позволил себе быть чуть больше и чуть громче, чем был.
Рокке подал документы на специальность искусствоведение, что было совершенно неудивительно. Однако в его рисунках появилось нечто новое: не просто линии и тени, а целые миры, которые он не умел объяснять словами. Эрик выбрал спортивный менеджмент — и это было идеальным сочетанием его любви к спорту и практичностью. Он всё так же ходил на тренировки, но теперь уже не как игрок — как тот, кто знает, как устроена игра изнутри.
Их отношения оставались секретом. Встречи, за которыми никто не следит, касания, которые можно списать на дружеские, взгляды, которые говорят все без слов — это стало их ритуалом.
Эбби терпела. Не с надрывом, не с упрёками — с той тихой, выдержанной мудростью, которая приходила к ней не с годами, а с опытом. Она видела, как Шарлотта сжимается, когда кто-то подходит слишком близко, и не настаивала. Она знала, что стены, которые строятся годами, нельзя разрушить одним касанием. Иногда ей хотелось крикнуть, что она устала, но она смотрела в глаза Лотты и видела там страх, который не имел ничего общего с недоверием. И это знание делало ожидание почти терпимым.
Они подали документы в один университет — Шарлотта на драматургию, Эбби на искусствоведение. Это было их совместное решение, но вслух они говорили о нём так, будто каждый выбрал свой путь сам. Им было проще молчать о том, что они выбирали друг друга. Им было проще делать вид, что их жизнь — это просто совпадение. Лотта иногда ловила себя на мысли, что если бы кто-то спросил её, что она чувствует, она бы не нашла слов — слишком много всего переплелось в этом «тайное», чтобы можно было распутать.
Николь Рейнолдс всегда была той, кого называли «странной», — и со временем она перестала обижаться на это слово. За два года после школы она стала только увереннее в своих увлечениях: история, археология, африканские древности — всё, что другие считали «слишком серьёзным» для девушки её возраста, было для неё способом дышать. Она поступила на исторический факультет, мечтая в будущем заниматься раскопками в тишине музейных залов. И хотя её жизнь была полна друзей и семьи, внутри неё всегда жила лёгкая, почти привычная настороженность перед теми, кто мог счесть её слишком странной.
С Мишель они жили по соседству и знали друг друга настолько хорошо, что иногда могли общаться без слов. Мишель была острее, прямее, с твёрдым характером и ещё более твёрдым взглядом на жизнь. Она планировала стать журналистом — и это было идеально для человека, который умел задавать неудобные вопросы и не боялся смотреть на правду, даже если та была горькой.
Седрик появился благодаря Мишель — она познакомила их. Он был одноклассником Мишель, а теперь собирался поступать на тот же факультет, что и она — средства связи. По мнению Николь Седрик слишком громкий, слишком уверенный, слишком похожий на тех, кто никогда не смотрит глубже поверхности. Николь отмахивалась, отшучивалась, отступала — но он не исчезал. И она не знала, как долго сможет убегать, когда он смотрит на нее так, будто желает положить весь мир к ее ногам.
jbbartram-illu
stormborns
kianamaiart
titsay
dededos
2087
theartofmadeline
andulkaphoto