Руфь Гринько - Комната утешения
Терять слова как терять жизнь. (с)
Что-то разбухает внутри, что-то злое, отчаянное, печальное и горькое, как пережаренный кофе. Ни вкуса в нём, ни запаха -- один бесконечно тянущийся горелый чёрный кошмар, от которого тошно. Я сжимаю его, сжимаю себя, чтобы не выпустить, ни распространить, ни вдохнуть лишнего, и это ощущается, как смирительная рубашка, надетая на условно здоровую плоть.
Так не должно быть, это неправильно, помоги, ПОМОГИ МНЕ, ПОМОГИТЕ, мне надо выйти, надо выйти хоть куда-нибудь...
Несказанные слова внутри начинают гнить, и вонь эта распространяется даже на несвершённый шаг, мысль, что ещё не додумана, и это неправильно, неправильно, неправильнонеправильнонеправильно... Да боже мой, заткнёшься ты уже или нет?!
Нет. Всегда будет что-то сильнее меня. Испорченный кофе не залить в фильтр дважды, будет только больше горчить.
Если закрываю глаза, на месте разума вижу чёрный копошащийся муравейник. Б. настойчиво предлагает запустить туда руку, пошарить там в поисках слов. Даже если кажется, что ничего нет.
Потому что Слово было в начале, и в конце будет Слово тоже, иначе никак, эта змея не способна кусать что-то, кроме своего собственного хвоста.
Это способ Б. Иногда мне кажется, что если отнять у неё ощущение вызова, если закрыть ей глаза на этот вселенский всепоглощающий ужас небытия, от неё ничего не останется. Потом я думаю о том, что это тоже не всерьёз, и сжимаю её ладонь в своей.
Слово, которое мы ищем, это - TRÖSTEN.
Слово, которое мы жаждем и никак не можем друг другу дать, пока это похоже на перетягивание каната (кому нужнее?).
Чёрная мельтешащая пустота в голове истошно шипит: З А М Р И.
Я прислушиваюсь. Пальцы, протянутые в выдуманный муравейник, ошпаривает, глаза ошпаривает, дыра в груди плавится, нутро ошпаривает ошпаривает ошпаривает ошпаривает (мы держимся за то, что между "виноваты все!" и "не виноват никто" нет особо разницы)... Пока не кончится зима.
Зима. Время, поставленное на паузу. Ночь, кусающая за плечи. Тишина, отсутствие, молчание. Зима скрадывает звуки, приглушает смех, прячет в холодных объятиях саму жизнь (а вместе с ней возможности, шансы, надежду, движение, вдох и выдох).
Сезон, растянувшийся на года: я помню январь, апрель, ноябрь, май, июнь, снова ноябрь. Февраль, февраль, февраль. Ноябрь на повторе. Ноябрь под кожей. Сырость, стылость и мгла. Время остановилось. С этим можно существовать, а вот жить приходиться как будто учиться заново. Будто мне снова пять и я пытаюсь разобрать СЛОВА из странных символов, вычленить их из хаотичного потока вокруг.
Иногда я спотыкаюсь на мысли, что, возможно, все беды от того, что каждый закрылся в своей квартире, в своей тяжести, в своей тишине. Мы больше не говорим о том, что важно, не говорим друг о друге, о себе, о том, что связывает. О том, что заставляет улыбаться. Мы больше не говорим. Не говорим и не слышим ничего, кроме завываний вьюги.
А раньше говорили или это случился сон? Сон о том, где всё было совершенно не так.
Э. говорит, что во мне скопилось слишком много печали, в этом мы (не)много похожи, словно настоящие кровные сёстры, а не вот эти выдуманные обстоятельства и разные города. Печаль оставляет везде маслянистый притягательный до отвратного блеск. С лёгкой руки Б. назвали это поэтичностью, теперь сижу думаю, стоит ли всё-таки дойти до чего-то потяжелее валерьянки или пока справляемся так?
Страшно страшно страшно, нечем дышать, не могу вдохнуть, не могу выдохнуть, кто мне протянет руку, если не я ты?
Чай остывает на тумбочке, луна за окном похожа на неловкий утренний блинчик, укрытый чем-то дымчато вязким и неживым. Конструктор. Блокноты. Свеча. Стопка холстов и карандаши, вещи, сваленные кучей на вешалке. Коробки и книги.
Я фиксирую себя на простых и понятных вещах, чтобы не сойти с ума. Вымыть руки. Приготовить еду (это всё так же приятно). Включить гирлянду. Снова попытаться отыскать слова в гулкой пустоте нутра.
Ну чего ты от меня хочешь? Чего?! Мне нечего больше дать, ничего не осталось, меня не осталось, не осталось внутри, хочешь убей, не убивай, пожалуйста, я так хочу жить эту дурацкую никчёмную жизнь, хочу выдумать что-то ещё, остаться с тобой, не кончиться вместе, ты тянешь меня наверх, но зачем, я сама иду. Зачем?
Пусть это не нужно никому, кроме меня, но если не нужно будет и мне, то всё окончательно пропало, а так нам никак нельзя.
Доломай, доломай, доломай то, что уже сломалось!
Б. упрямо продолжает трясти из меня слова, Слова, иногда я даже готова её за это благодарить, угостить хурмой, подарить кофе. Она очень любит хурму и кофе.
Даже если "Милый, никогда не смей думать, что я больше тебя не люблю" (с) превращается в "Милый, я больше тебя не люблю" (с) и обратно - потому что зима скрадывает слова и звуки, играется с ними вольно, слишком вольно, как котёнок, путающий накрепко нитки из множества разных мотков.
Это (не)настоящая зима, которую я ненавижу.
Терять слова это как терять жизнь. Не изящные паузы между, а всё, полностью, даже если кажется, что по капле. Дом наполняется тишиной и едва осознаваемым ужасом, о котором молчат, обходят стороной. Крик, затерявшийся в бесконечной пустыне.
Мир принадлежит не смелым, а тем, кто умудрился в нём выжить и не сгореть. Не кричи на меня, не кричи для меня, это мой крик, мой, мой, МОЙ, это я хочу кричать, а с губ срываются только задушенные всхлипы. Мы только делаем вид, что справляемся, почему же ты так яростно споришь со мной?
Когда закончится эта невозможная неправильная зима?
Пальцы, погрузившись в чёрное трепещущее месиво, черпают пустоту. Между тем, что уже не работает, и тем, что ещё не изобретено, пространство длиною в самую долгую вечность.
Пожалуйста, не теряй вкус, только не вкус, только не его, иначе как мне тебя меня себя потом находить созерцать создавать? Из какой такой точки опоры переворачивать заново выдуманный мир? Чувства, какие-то чувства точно должны остаться. Чувствуй. ЧУВСТВУЙ. Не замерзай. Всякая зима когда-нибудь кончится. Кончится, это я точно знаю, даже если вот прямо сейчас ты не веришь мне ни на грош.