выпавшие страницы

　 #размышлений пост — обычно очень многобукв.

　 #дневник писателя  — порыв и хаос, тень от тени тепла.

　 #сказки.fm — художественно цельные штуки.

Группа в вк: https://vk.com/circulation_an

Тг: https://t.me/indie_sense

Отдельно скажу ещё кое-что.

Мне можно писать. Можно задавать вопросы, какими бы они ни были, помогу, чем смогу. Можно откликаться в комментариях, оставлять сердечки и тэгать меня, если захочется что-то донести. Может, не сразу, но я отвечу.

Когда изучаешь информацию по книжкам и видео, где разные люди делятся своим (схожим?) опытом создания буквенного мироустройства, возникает порой впечатление, что эти мудрые ребята или не страдают перфекционизмом, или кладут болт на отдельные детали... Что, вероятно, есть суть одно. Заклинание "И ТАК СОЙДЕТ" можно накладывать на абсолютно любые явления и печали.

Я смотрю на свой текст и вижу в нём неряшливый клубок ниток, из которых кое-где сплетено подобие узора. Нитки, нитки, везде нитки... Сюжет, который то пытается расползтись в бесконечность, то схлопнуться точкой чёрной дыры, наворачивающей всё. Ты сидишь, как дурак, пытаешься упорядочить всё это безобразие: тут отрезать лишнее, там выправить по живой человеческой логике (а не клишированным шаблоном)...

И это всё не считая огромной работы по проработке мира и персонажей в нём.

Очень удобно взять готовый фандом, где все продумали за тебя: бери и пользуйся! (хотя, на мой вкус, это тоже иллюзия, но опустим...)

Или просто реально существующую культуру. Собрал мат.часть – и вперёд.

Но когда замахнулся на новую фентезийную действительность, будь добр сделать её чуть более правдоподобной, чем картон, а, горе моё? Изучить схожие модели, построить аналогии, прописать новую религию, как она влияет на быт, какие нравы разных мест, чем юг отличается от севера, монарх одной страны от совета старейших родов в другой, кто такие придворные и на**я их так много, откуда, чёрт бы тебя побрал, в средневековье взяться спичкам и причём тут вообще какой-то чёрт, если о христианстве никто не слышал...

Сделать мир ж и в ы м.

И не орать каждый раз, что сложно. Раньше надо было об этом думать. А теперь, уж прости, новый мир силится родится. Или ты ему поможешь, или он самоустранится из твоей бедной головы, прихватив изрядную долю откушанноно ресурса.

44 страницы основного текста, 5 почти прописанных глав и 86 страниц документа под названием "Вики по миру".

Слышите, как что-то свистит? Не переживайте, это всего лишь моя фляга.

Как говорится, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не...

Это время – время запятых, бесконечно выворачивающихся запятых и маленьких, едва заметных точек. Их вкус перебивает всё.

Алиса ощущает себя парализованной и немой. Тянет пальцы к древесной коре, к трещинкам-нервам в асфальте, пытается нащупать пульс травы. Трава желтеет, прибитая очередью дождей, словно кто-то невидимый неловко занимается ретушью мира, снова и снова размывая границу между выдуманным и живым.

Молчание затягивается. Алиса сжимает кулаки. Заставляет ноги двигаться. Ищет, ищет, ищет хотя бы один зелёный закуток, куда ещё не ступила болезненная желтизна. Иногда кажется, что находит. Краски на секунду-другую вспыхивают. Затем сереют и гаснут.

Чёрный дракон глухо рычит над правым плечом. Кажется, впервые он чувствует себя с Алисой заодно. Алиса криво усмехается. Не так она представляла себе этот дивный момент единения...

Их обоих накрывает дрожащая тень.

Крик перерастает в рёв и теряется в звуках разбушевавшейся грозы.

Я тянусь к ним, но не могу коснуться. Это сводит с ума.

Между мной и миром повис плотный слой несбывшегося, почти небытия.

Я открываю рот – из него не выходит ни звука. Я нависаю над клавиатурой – и не могу выдавить из себя ни слова. Я хочу говорить с людьми, создавать творческие проекты и рассказывать об искусстве, но спотыкаюсь о запреты запреты запреты запреты.

Немного спасает бумага и ручка. Личные заметки на личных полях. Хаотично бессодержательно.

Это чувство не_безопасности в пространстве, которое много лет ощущалось родной стихией... Оно ядовитое и жуткое.

Я думаю о том, что выдумал его.

Я думаю о том, что не смог бы придумать его безосновательно.

Неспособность молчать равновелика невозможности говорить. Правила чужой чужой чужой чуждой игры, в которую я не хочу играть. Я ведь не один такой. Правда же? Не один...

Горстка специй что золото (учи языки травы). Мать говорила: только дочери ловят попутный ветер. Вечный бег – это тактика быть живым. Вечный бег – это способ устать от смерти.

В этой игре невозможно выиграть, проиграть — каждый твой шаг подобен полёту пыли, всякое слово силой ему под стать: сегодня ты есть, а завтра тебя забыли. Я стою с этой правдой поныне плечом к плечу, это плата за стойкость и магию карнавала.

Кардамон и корица… Конечно же, промолчу. О магии так положено, — мать сказала.

Будто речка зимой, застывает под сердцем время: мы бежим от прошлого яростно, в никуда. Нет под небом земли, что с нами огонь разделит, дома нет на земле, нет и будущего, гнезда. Оставайся где жаждешь, уходи, едва спросят имя, доброта — это камень, не скинешь — уйдёшь под воду. Если хочешь идти вперёд, оставайся в гриме, обменяв кофейные зёрнышки на свободу.

Жизнь моя — лоскутки, в них насмешка над сводом правил, в них же страх, пропитавший мускатным отзвуком до костей. Если буду бежать, Человек никого не ранит...

За моей спиной тихо шуршит блестящими снежинками Северный ветер, старый пройдоха, всё такой же бесцеремонный и искренний. Опускает южную температуру ниже нуля. Если закрыть глаза, можно расслышать его приглушённый смешок в наступающей темноте.

"Холод необходим, чтобы люди больше ценили тепло".

Пространство заполняет освежающий аромат грейпфрута и специй, примешанных к чёрному чаю. Я смахиваю с глюкофона пыль, яркий кроваво-красный смягчается в отблесках свечей.

Темноту наполняет музыка. Призраки слушают и тоже закрывают глаза.

Оен пишет письмо Мирабель:

«Книга творит смысл, а смысл в свою очередь творит жизнь. Цитата».

Оен пишет письмо и прикладывает перо потерявшей дорогу чайки. Оно пахнет морем и льдом, морем и чем-то несбывшимся, морем, морем, морем. Свободой, которой хватило бы на несколько сотен жизней.

Оен пишет:

«Если я затеряюсь тогда, не забудь мне шепнуть напоследок об этом. Тоже цитата».

Мирабель находит в почтовом ящике конверт с чаячьим пером, ярким кленовым листом и щепоткой зёрен аниса. Ей чудится запах последнего осеннего утра где-то на тёплом юге, аромат первого совместного пряного пирога и вопрос, на который не существует ответа.

«Вместо спасительных грёз выбираем дурную вечность. Да?»

Оен пишет, Мирабель слушает. Каждый конверт — это запахи, шорохи, недосказанность. Выдуманная история. Отголосок далёкого лета, лишённого взрослых тревог. Лета, в котором каждая ракушка — сокровище, каждое случайное увиденное слово на перекрёстке — подсказка небес. Отзвук того, что не случилось и не случится уже никогда, потому что вычитано из книжек. Иногда Мирабель грустит: такого в её детстве не было. А потом Оен снова пишет, пишет, пишет...

Грусть затирается.

Новый конверт. Щепка с облупившейся краской. Выглаженные волнами камешки. Засушенные в склянке из-под каких-то таблеток цветы. Крупная-крупная соль, тающая в ладони от первой же капли.

Солёное тоже творит жизнь. Мирабель пишет:

«Спасибо, что ты есть».

Мирабель пишет и прикладывает неловко перевязанный красной ниткой букет незабудок. Сомнётся в пути, опадёт маленькими листочками, подсохнет — заполнит запахом. Коснётся памяти, тронет сердце или что-то, что вместо него. Подарит шанс не вспомнить, но заново прожить.

Терять слова как терять жизнь. (с)

Что-то разбухает внутри, что-то злое, отчаянное, печальное и горькое, как пережаренный кофе. Ни вкуса в нём, ни запаха -- один бесконечно тянущийся горелый чёрный кошмар, от которого тошно. Я сжимаю его, сжимаю себя, чтобы не выпустить, ни распространить, ни вдохнуть лишнего, и это ощущается, как смирительная рубашка, надетая на условно здоровую плоть.

Так не должно быть, это неправильно, помоги, ПОМОГИ МНЕ, ПОМОГИТЕ, мне надо выйти, надо выйти хоть куда-нибудь...

Молчу.

Несказанные слова внутри начинают гнить, и вонь эта распространяется даже на несвершённый шаг, мысль, что ещё не додумана, и это неправильно, неправильно, неправильнонеправильнонеправильно... Да боже мой, заткнёшься ты уже или нет?!

Нет. Всегда будет что-то сильнее меня. Испорченный кофе не залить в фильтр дважды, будет только больше горчить.

Если закрываю глаза, на месте разума вижу чёрный копошащийся муравейник. Б. настойчиво предлагает запустить туда руку, пошарить там в поисках слов. Даже если кажется, что ничего нет.

Потому что Слово было в начале, и в конце будет Слово тоже, иначе никак, эта змея не способна кусать что-то, кроме своего собственного хвоста.

Это способ Б. Иногда мне кажется, что если отнять у неё ощущение вызова, если закрыть ей глаза на этот вселенский всепоглощающий ужас небытия, от неё ничего не останется. Потом я думаю о том, что это тоже не всерьёз, и сжимаю её ладонь в своей.

Слово, которое мы ищем, это - TRÖSTEN.

У т е ш е н и е.

Слово, которое мы жаждем и никак не можем друг другу дать, пока это похоже на перетягивание каната (кому нужнее?).

Чёрная мельтешащая пустота в голове истошно шипит: З А М Р И.

Я прислушиваюсь. Пальцы, протянутые в выдуманный муравейник, ошпаривает, глаза ошпаривает, дыра в груди плавится, нутро ошпаривает ошпаривает ошпаривает ошпаривает (мы держимся за то, что между "виноваты все!" и "не виноват никто" нет особо разницы)... Пока не кончится зима.

Зима. Время, поставленное на паузу. Ночь, кусающая за плечи. Тишина, отсутствие, молчание. Зима скрадывает звуки, приглушает смех, прячет в холодных объятиях саму жизнь (а вместе с ней возможности, шансы, надежду, движение, вдох и выдох).

Сезон, растянувшийся на года: я помню январь, апрель, ноябрь, май, июнь, снова ноябрь. Февраль, февраль, февраль. Ноябрь на повторе. Ноябрь под кожей. Сырость, стылость и мгла. Время остановилось. С этим можно существовать, а вот жить приходиться как будто учиться заново. Будто мне снова пять и я пытаюсь разобрать СЛОВА из странных символов, вычленить их из хаотичного потока вокруг.

Иногда я спотыкаюсь на мысли, что, возможно, все беды от того, что каждый закрылся в своей квартире, в своей тяжести, в своей тишине. Мы больше не говорим о том, что важно, не говорим друг о друге, о себе, о том, что связывает. О том, что заставляет улыбаться. Мы больше не говорим. Не говорим и не слышим ничего, кроме завываний вьюги.

А раньше говорили или это случился сон? Сон о том, где всё было совершенно не так.

Э. говорит, что во мне скопилось слишком много печали, в этом мы (не)много похожи, словно настоящие кровные сёстры, а не вот эти выдуманные обстоятельства и разные города. Печаль оставляет везде маслянистый притягательный до отвратного блеск. С лёгкой руки Б. назвали это поэтичностью, теперь сижу думаю, стоит ли всё-таки дойти до чего-то потяжелее валерьянки или пока справляемся так?

Страшно страшно страшно, нечем дышать, не могу вдохнуть, не могу выдохнуть, кто мне протянет руку, если не я ты?

Чай остывает на тумбочке, луна за окном похожа на неловкий утренний блинчик, укрытый чем-то дымчато вязким и неживым. Конструктор. Блокноты. Свеча. Стопка холстов и карандаши, вещи, сваленные кучей на вешалке. Коробки и книги.

Я фиксирую себя на простых и понятных вещах, чтобы не сойти с ума. Вымыть руки. Приготовить еду (это всё так же приятно). Включить гирлянду. Снова попытаться отыскать слова в гулкой пустоте нутра.

Ну чего ты от меня хочешь? Чего?! Мне нечего больше дать, ничего не осталось, меня не осталось, не осталось внутри, хочешь убей, не убивай, пожалуйста, я так хочу жить эту дурацкую никчёмную жизнь, хочу выдумать что-то ещё, остаться с тобой, не кончиться вместе, ты тянешь меня наверх, но зачем, я сама иду. Зачем?

Пусть это не нужно никому, кроме меня, но если не нужно будет и мне, то всё окончательно пропало, а так нам никак нельзя.

Доломай, доломай, доломай то, что уже сломалось!

Б. упрямо продолжает трясти из меня слова, Слова, иногда я даже готова её за это благодарить, угостить хурмой, подарить кофе. Она очень любит хурму и кофе.

Даже если "Милый, никогда не смей думать, что я больше тебя не люблю" (с) превращается в "Милый, я больше тебя не люблю" (с) и обратно - потому что зима скрадывает слова и звуки, играется с ними вольно, слишком вольно, как котёнок, путающий накрепко нитки из множества разных мотков.

Это (не)настоящая зима, которую я ненавижу.

Терять слова это как терять жизнь. Не изящные паузы между, а всё, полностью, даже если кажется, что по капле. Дом наполняется тишиной и едва осознаваемым ужасом, о котором молчат, обходят стороной. Крик, затерявшийся в бесконечной пустыне.

Мир принадлежит не смелым, а тем, кто умудрился в нём выжить и не сгореть. Не кричи на меня, не кричи для меня, это мой крик, мой, мой, МОЙ, это я хочу кричать, а с губ срываются только задушенные всхлипы. Мы только делаем вид, что справляемся, почему же ты так яростно споришь со мной?

Когда закончится эта невозможная неправильная зима?

Пальцы, погрузившись в чёрное трепещущее месиво, черпают пустоту. Между тем, что уже не работает, и тем, что ещё не изобретено, пространство длиною в самую долгую вечность.

Метель завывала с улицы, на стекло снаружи липли полчища снежинок. Слышались сверху приглушённые голоса соседей. Дом дышал, говорил со мной, шептал о чём-то таком, что я позабыл. Слова рассеивались на ветру, который мне только приснился, а потом исчез.

Внутри ширилось нечто трудно поддающееся определению (голодная бездна, скалящая рот, тишина отсутствия, множественность выбора, разбившееся вдребезги сердце, пытающееся воскреснуть, задушенный крик, что распускал себя на тонкие-тонкие нити освобождения), я плохо понимал, где земля, а где небо. Делал вдох.

Мир осмыслялся мной через (сквозь?) текст. Взгляд, цеплявшийся за предметы и окружение. Разноцветные огоньки гирлянд. Книги, книги, очень, очень много книг, многие из которых я едва ли пойму хотя бы наполовину, не то что до конца. Смутное чувство тревоги. Мишура и домики из конструктора -- волшебство, спрятанное в ностальгии о выдуманном. Чужой мир, неуверенно обнимавший за плечи.

Многое зависело от моего выбора.

Я чувствовал себя стоящим на самой грани. С одной стороны: гулким эхом во внутренней комнате без дверей, окон, пола и потолка "Н Е П О Т Е Р Я Й". С другой -- "А точно ли я хочу знать эти ответы?"

Тысячи слов, режущих без ножа. Тысячи слов о нежности и любви. Сотни минут непонимания и отсутствия.

Я задаюсь вопросом: а что такое любовь? Не влюблённость. Желание согреть. Протянутые навстречу почти в молитвенном жесте ладони.

Что-то чего не было никогда. Странное чувство тоски, безнадёжности в случае утраты. Жалость к себе? К тому, что всё вокруг как-то чрезвычайно непросто? Решения, которые необходимо принимать, независимо от количества ресурсов.

А что если всё же попробовать?

Попробовать -- что?

Воскреснуть. Прожить. Найти в этом долю сил. Робкая надежда, способная загнуться от одного неловкого жеста, если не успеть его толком осмыслить.

Пропустил столько знаков и символов, что кажется, будто слово-девиз теперь на всё -- в о п р е к и. Даже если вопреки здравому смыслу, минутной слабости, страху перед неизвестностью будущего (перед его отсутствием в личной системе координат?)

Внутри себя я наворачиваю круги. Разница между психодинамикой и личностью. Между привычным путём и выбором. Между идеалом и реальностью. Между невозможным и живым.

"Никогда не выбирай путь смирения, слышишь? Никогда. Это тебя не спасёт. У нас в семье все е*анутые. И должны научиться орать".

Упасть имеет смысл бояться ровно до того момента, пока не сел в самолёт. Потом остаётся только довериться и наблюдать в окно, как далеко позади за пеленой облаков исчезают последние образы земной тверди.

...режет изнутри незаточенным ножом, она пытается понять, что я за механизм, пытается разобрать на атомы и частицы. Я ускоряю шаг, пытаясь не усомниться в том, что сквозь эту тьму свету дано пробиться. (с)

Мы бегаем от неё, бежим от самих себя, от фактов до того простых в своей сути, что даже страшно.

Всегда – страшно.

Потому что выносить это чудовищно непросто. В тех местах, где ты не справляешься. В местах, где ты не такой.

Что в груди дыра – так птицы пройдут навылет. Что для меня тебя игра, для тебя меня – погибель.

Вдох. Вдох. Вдох.

Судороженный, как после продолжительного утопления. Сам виноват. Споткнулся. Ничего не хочется больше.

Слова шелестят внутри, вокруг – но всё равно как будто на отдалении, а место, что я называл душой, горит по обугленному краю. Это пройдёт. Всегда проходит. Несмотря ни на что, я, наверное, крайне живучая тварь. Не верю до конца, что есть что-то необратимое. Кроме смерти. Жизни-смерти или её подобия. И вот от этой подруги я готов бежать в любой заповедный лес на границы любого из выдуманных миров. Не потому что хочу забыть, что она существует. Не потому что чувствую, что она побеждает. Просто мы состоим из разных материй, сосуществуем в одной плоскости, но смотрим друг на друга без особой любви.

Йольский коридор – время, когда свет поворачивает колесо в свою сторону.

Свет – то, что держит. Иррационально, болезненно, непримиримо. Почти отринув всякое человеческое. Зовёт на поверхность из небытия. Спокойный и ласковый.

Тьма – то, что по венам бежит и прячется между строк. Горечь, разбавленная полуденным туманом. Где-то вдали строение, похожее на маяк, и красный цвет приступляется, становится терпким.

Прости меня. Я не могу – так.

И это кажется правильным. Невозможно правильным. И печальным.

Мы случились однажды, больше мы не смогли. И весна отказалась просить за нас. (с)

Да-да-да-дар, отдано никому.

Б – звонко трескучее, подвижное, непоседливое, чёрная точка на светлом дереве. Возмущённо слетевшее с губ "ты". Или-или. Эхо искажённого прошлого, острый встревоженно-терпкий взгляд. Без сахара горько-сладкое, обточенное до остроты стали тепло.

В – галантное, шелестящее "Вы", трепет почтительности, дистанция (плохо) сдерживаемого восхищения-вожделения. Знакомое, бархатно-тёмное, незаданный кем-то вопрос, повисший над бушующим морем.

Н – запрещённое, пряное, затерявшееся, неизведанное, незнакомое. Осколок, выпавший из мозаики, поставленной на засвет. Тишина отсутствия за секунду до нового крика.

Одно имя, распадается на четыре.

Имя, имя, имя.

Имя.

/невозможность произнести это вслух/

Любить белый больше всего, поскольку

белый –

(истинный)

цвет траура.

Вдох.

— Что за бурду ты перемешиваешь там в своих горшках?

— Ту, из которой возник весь Мир.

78 карт таро и бесчисленное множество рассказчиков и историй. Две-пять-десять-сотню историй можно рассказать одним и тем же набором карт, бесконечно пересказывая, переписывая и пересочиняя подробности.

Это книга о месте, где невозможны слова, где единственный способ повествования, выражения – кем-то когда-то нарисованные картинки, замаранные уже тысячью чужих рук, рук путников, подобных тем, что держат их сейчас, собираясь поведать о своём непростом (а каком же ещё?) путешествии.

— Лишь пойдя на компромисс с целым легионом бесов, сможет Фауст спасти свою многообразную душу, отыскать во глубине пластмассы золотые блёстки, вновь и вновь смотреть, как у прибрежья Кипра рождается Венера, рассеивая пятна нефти, пену от стиральных порошков...

Рыцари и пажи, короли и королевы, любовь искренняя, сворачивающая горы, и любовь предательская, низвергающая в подземное царство, победы и поражения, Ад и Рай жадность, страсть, отвага... Опасность. Цена за каждое из принятых решений – развилки, развилки, развилки.

Рассказчик пытается угадать, сопоставить образы постоянно меняющегося полотна на столе. Быть может, даже увидеть в них себя.

А читатель рассеянно следит за этой сменой ролей, мест и лиц и задаётся одним-единственным вопросом: сколько историй могут рассказать люди о себе, глядя лишь на одну карту?

И насколько они в действительности (не) отличаются друг от друга.

— Мир не существует, — заключает Фауст, когда маятник, качнувшись, достигает другой крайности, — немыслимо такое "всё", где было бы всё сразу, есть конечное число элементов, из которых могут быть составлены миллиарды миллиардов комбинаций, лишь немногие из каковых, однако, имеют смысл и форму и выделяются среди бессмысленной, бесформенной словесной пыли, как семьдесят восемь карт таро, в сочетаниях которых проступают эпизоды тех или иных историй — и тотчас же распадаются.

И за всем этим безумством — условным десятком историй Гамлета, Эдипа, Парсифаля, Фауста и бог весть кого ещё — наблюдает Автор. Кажется, он устало усмехается, качнув гудящей от долгого мыслительного труда головой.

Мы говорим о том, что сильнее смерти: каждый мой выдох, отчаянный чей-то вдох. Сколько людей вокруг (никому не верьте...), столько и сорванных листьев — чьих-то строк. Я останусь для ветра, что миром правит. В воздухе пахнет дождями, полынью, мхом.

На нелепый вопрос, что случится назавтра с нами, вечность только смеётся, обернувшись через плечо.

Говорю о том, что только не смог сберечь.

Ещё одна страница жизни летит в огонь. Я закрываю глаза и слышу, как на краю восприятия хлопают птичьи крылья. Возвращаюсь к истоку, к началу, к тому, что зовётся бездной.

Что в груди дыра, то иглы пройдут навылет. Что для меня игра, для тебя – погибель.

Береги себя,

(не) моя хтоническая птица.

В последнее время я много размышляю о феномене истинного я. Спасибо снам, приближающейся днюхе и обстоятельствам.

Как человеку, который лишь увлекается психологией и проходит психоанализ, не являясь экспертом, возможно, мне не хватает теоретических знаний. Поэтому размышление основывается больше на "что-то где-то когда-то слышал". Но допустим.

Концепция "истинного я" в головах многих — и моей одно время, в том числе — часто сводится к тому, что есть некоторое персонально особенное состояние (роль или образ, характер, деятельность, настроение), которое было по каким-то причинам утеряно. Находится где-то в личностной глубине, спит до поры до времени. И к нему, соответственно, нужно прийти. Вернуться к себе. Сбросить лишние маски, избавиться от наносного, и там, где-то под ворохом цветастых социальных одеял, правил и условностей, где-то в глубине находится настоящее.

При этом может показаться, что это самое настоящее родом из… детства? Или даже того, что было за единицу времени до. До того, как суровый социальный мир испортил чистое и светлое.

"Мне кажется, в юности я был более честным. С собой, с людьми, с миром. Честным и открытым. Жаль, что это ушло".

Такой расклад очень удобен, поскольку открывает простор для обвинений и горького сожаления: не я виноват, что мир сломал меня. Мир плохой, кто-то плохой. А я всего лишь жертва. Всё, что я могу, это с ностальгией вспоминать (воображать?), каким собой я когда-то был. Лучшая версия меня, родом из прошлого.

Как нетрудно догадаться, при таком образе мышления любой из вариантов будущего не сможет удовлетворить, сколько бы книжек и часов не было посвящено саморазвитию любого толка. Просто потому что истинное я здесь — исходная точка прошлого, к которой хочется, но невозможно вернуться. Такой фарш обратно не проворачивается, увы.

Можно вспомнить, чем ты хотел заниматься в тринадцать, можно добыть все игрушки, о которых мечтал в пять, но нет никакого способа стать тем собой, который когда-то там хотел этого, но не получил. Завязка истории уже состоялась, герой прошёл некий путь и имеет дело с его результатами.

Частенько меня посещает ощущение, что вот раньше-то было иначе. Например, я с нежностью вспоминаю себя в 19, впервые открывшего любовь к миру, как явление. И гадость собственного ВУЗа заодно…

В целом, при некотором усилии деятельный ум в состоянии найти ложку дёгтя в каждой бочке мёда. Мне смутно кажется, что мало кто может похвастаться чем-то абсолютным. Я имею в виду, что даже в самый хороший день можно случайно опрокинуть стакан любимого кофе.

Жизнь, как явление, состоит из множества оттенков, помимо чёрно-белого. Ужасные вещи существуют одномоментно с прекрасными и обыденными, перетекают одна в другую, вытекают друг из друга.

И это приводит к следующей концепции.

Собственное, новая концепция сводится к тому, что Истинное я — это возможность по-настоящему выбирать, кем ты хочешь быть. Набор образов, ролей и масок, ни одна из которых не является тобой, но вся совокупность которых представляет тебя.

Возможность выбирать — важное условие программы. Наверное, единственно важное. Собственно, кажется, именно оно и есть основной критерий истинности. Понимание, что отождествление себя с какой-то одной частью — путь от себя, а не наоборот.

В поддерживающей психологии существует хорошая фраза: "Мы всегда больше, чем наш страх". Считается, что она помогает бороться с тревогой. Мне вдруг подумалось, что эта идея гораздо шире, чем кажется.

Я — гораздо больше, чем любая часть меня. И я могу использовать любую из них в соответствии с текущими потребностями.

Тут следует отметить, что истинное я — не идеальное. Оно может быть эгоистичным, пожалуй, даже злобным, ехидным, дурным. Колючим, рассеянным. Каким угодно. Разнообразным.

Если память мне не изменяет, господа психоаналитики отождествляют "идеальное я" с эго. В моей картинке "идеальным я" может быть желание какой-то одной из частей, которая вдруг захватила руль. Захватила настолько, что я слился с ней, позабыв, что есть помимо этого что-то ещё.

Пребывание же в истинном подразумевает, что я могу переключаться по собственному желанию, независимо от ситуации. Что ни один из порывов не захватит меня без моей воли настолько, что я потеряю связь со всем остальным.

Это сложно. Нет, правда, это чертовски сложно. Простые (и не очень) человеческие эмоции никто не отменял. Иногда они захлёстывают, земля уходит из-под ног и всё такое. Иногда ты проваливаешься и щупаешь своё персональное дно.

Но как бы там ни было, возможность себя оттуда достать, вернувшись с новым знанием, — тоже часть того самого выбора.

Последнее время я ловлю себя на довольно занятной картинке. Любимый девятый аркан таро — Отшельник — в какой-то момент стал одним из вполне осязаемых персонажей моего внутреннего цирка. Ключевые его характеристики: любопытство и беспристрастность.

Иногда мне кажется, что этот парень старше меня самого на добрую тысячу лет. Когда он встаёт у руля, я обретаю такое фундаментальное спокойствие и уверенность, что даже страшно. Он смотрит на мир, как на большое поле для исследований, преимущественно в игровом формате. Он азартен, но его ничто не может задеть всерьёз. Ему действительно интересно.

При этом совершенно всё равно, что именно будет происходить. Любая дорога, любое решение, любая связь. Он тасует мои лица с лёгкостью великого шулера, он манипулирует всем, что видит, играет целями и желаниями всех прочих персонажей, и любимый вопрос его: "А что если?.."

Мне кажется, что если бы у него в наличии был такой инструмент, который откатывает время (и меня) на точку развилки, он бы возвращался на каждую из них до тех пор, пока не испробовал, не прожил АБСОЛЮТНО ВСЕ варианты. Вплоть до тех, где моя персональная выживаемость не то чтобы гарантирована. Но так как мы всё-таки вынуждены довольствоваться одним сценарием с вполне смертными потрохами… Впрочем, он доволен и этим. Удивительный чел, что тут скажешь.

Определившись с местом этой фигуры, я словил занимательный сон, в котором, опуская подробности, я долго и душевно бил по лицу некую даму без лица. То есть, собственно, лицо у неё имелось, но всякий раз, когда мой кулак достигал его, оно менялось на новое. И так продолжалось до тех пор, пока меня не встретила космическая чернота в обрамлении спутанных волос. Только после этого сюжет продолжил развиваться.

Страшно не было. Но Т. крайне заинтересовал этот образ. Так у концепции появилось ещё одно дополнение: истинное я — возможность не только выбирать свою роль-лицо, но и избавляться от тех, что уже не приносят пользы. И, конечно, обзаводиться новыми по мере необходимости.

Эта самая мера определяется ответом на вопрос: "Могу ли я эффективно решить текущую задачу тем арсеналом персонажей, что имеются в моём багаже?"

Таким образом, мы приходим к выводу, что истинное я — это практически конструктор, пересобираемый в реальном времени, причём тот, кто его собирает, не имеет решительно никаких инструкций, но определённо получает удовольствие от процесса. Даже если по итогу получается непонятно что, которое тут же предстоит разрушить. И построить новое.