Среди листьев бересклета

Прежде одна только мысль о странствиях, один вид парохода или поезда заставляли мое сердце трепетать. Однако опыт прошлого научил меня, что путешествие — это всего лишь физическое перемещение объекта из одного места в другое. Куда ни отправься — всюду увидишь одних и тех же людей, одни и те же города да деревни и одну и ту же монотонную повседневную жизнь. Все эти страны и города слились в моем измученном сознании в один бесконечно унылый пейзаж, подобный чахлому деревцу, растущему в пустынной местности, и теперь путешествия только лишний раз заставляли осознать безвкусность человеческой жизни, где все монотонно повторяется по кругу. Так путешествия утратили для меня всякую романтику, и я потерял интерес к ним.

Как приятно, если радуются, когда ты входишь, подумала Кларисса, и повернула, и пошла обратно к Бонд-стрит, злясь на себя, потому что глупость — делать что-то из сложных каких-то соображений. Стать бы как Ричард, например, и делать что-то просто так, раз надо, а она, думала Кларисса, ожидая у перехода, вечно делает что-то не просто, чтоб делать, а чтобы понравиться; полный идиотизм, думала она, никого ведь не проведешь

...для мифа нужно, чтобы писатель не успел до конца воплотиться в своих произведениях, чтобы народная молва подхватила и дальше понесла то, что он не успел или не захотел о себе рассказать. Если бы Веня написал сорок томов полного собрания сочинений, а не одну тоненькую книжечку, то у него появились бы комментаторы, архивисты и биографы, но народная фантазия увязла бы в этих томах и не стала бы ничего домысливать, поскольку все необходимое и достаточное для одного человека он уже сам бы о себе поведал. Мифу о Льве Толстом очень мешает девяностотомное собрание, с черновиками и вариантами. Потому что миф не любит лгать, не любит уклоняться от прямой стези правды, и лишь когда факты отсутствуют или противоречат друг другу, тогда-то он вступает в права. Миф очень чувствителен, даже обидчив: если ему показывают на гору материалов, он говорит — ну что ж, верьте материалам, отворачивается и замолкает навсегда.

Осень - время, когда в вино перестают добавлять воду, самбуку и ром меняют на зелёный чай, а в месяцах появляется буква "р". Сентябрь, октябрь, ноябрь. Гулко падающие, слова эти символизируют последние капли теплоты, растворяющиеся в горячей, сочной, яркой листве под ногами. Дожди, которых становится больше, тушат эту последнюю искру лета, заставляя её побуреть, а потом почернеть. Однако не стоит расстраиваться - на чёрные угли потухшего костра лета падает снег. Ошибается тот, кто называет снег белым. Белый - цвет траура. Цвет смерти. Снег искрит, переливается на солнце всеми цветами радуги, будто разливаясь всеми красками, что впитаны за год природой. Его становится всё больше и больше, пока не становится слишком много, и не приходит зима - полнозвучная тишина.

Присоединение стыковочного модуля заняло у нас всего на три секунды меньше расчетного времени. Вот только мы не смогли открыть люк, как и те, кто с другой стороны долбил по нему со всей силы. Российские инженеры заколотили, затянули и запечатали люк нашего стыковочного модуля, пожалуй, с несколько излишним энтузиазмом – в несколько слоев. Так что нам пришлось сделать нечто по-настоящему космическое: вскрыть люк станции «Мир» с помощью швейцарского армейского ножа. Никогда не покидайте планету без такой штуки.

Несколько лет назад музей Британской Колумбии изъявил желание получить гипсовый слепок моего лица, чтобы приделать его к манекену (здесь, читатель, можешь оставить свой остроумный комментарий). В инструкциях была полезная заметка, в которой говорилось: «Дело нехитрое, не то что ракетой управлять». Мы с Хелен вскрыли пакет. В присланном наборе была зеленая липкая масса для моих волос, бровей и усов, розовая – для остальной части лица, и гипсовые ленты для того, чтобы собрать и соединить это все вместе. Но, несмотря на исчерпывающие инструкции, случилась катастрофа. В процессе изготовления маски Хелен заклеила мне ноздри, так что я чуть не задохнулся. Липкая масса затвердевала слишком быстро, и гипс не прилипал к ней. Маска рассыпалась. А после того, как я полежал на полу в луже меловой пыли, я подхватил ушную инфекцию.

Я находил удовольствие в шумихе, сопровождавшей запуск в космос и возвращение на Землю. Тем не менее я знаю, что большинство людей, и я сам в том числе, обычно одобряют и хвалят не то, что нужно: рукоплещут пусть впечатляющему, но короткому рывку вместо того, чтобы оценить годы тяжелой подготовки или недрогнувшую готовность работать, несмотря на череду ужасных потерь. В общем, похвала никогда не имела близкого отношения к реальности моей жизни астронавта, состоящей вовсе не в том, чтобы летать где-то в космосе. Жизнь астронавта на самом деле проходит большей частью здесь, на Земле.

Я находил удовольствие в шумихе, сопровождавшей запуск в космос и возвращение на Землю. Тем не менее я знаю, что большинство людей, и я сам в том числе, обычно одобряют и хвалят не то, что нужно: рукоплещут пусть впечатляющему, но короткому рывку вместо того, чтобы оценить годы тяжелой подготовки или недрогнувшую готовность работать, несмотря на череду ужасных потерь. В общем, похвала никогда не имела близкого отношения к реальности моей жизни астронавта, состоящей вовсе не в том, чтобы летать где-то в космосе. Жизнь астронавта на самом деле проходит большей частью здесь, на Земле.

Ни один астронавт, каким бы смелым и замечательным он ни был, не исполняет свою партию соло. Наша квалификация – это результат обучения и тренировок, которые проводят для нас тысячи экспертов по всему миру, результат той поддержки, которую обеспечивают тысячи технических специалистов из пяти космических агентств. Наша безопасность зависит от многих десятков тысяч людей, которых мы никогда не видели, например, российских сварщиков, которые работали над сборкой «Союза», и североамериканских текстильщиков, сшивших наши скафандры. И наше трудоустройство полностью зависит от миллионов других людей, поверивших в необходимость космических исследований и пожелавших поддержать эти исследования своими налогами. Мы работаем в интересах каждого жителя нашей страны, а вовсе не для кучки избранных, поэтому и вести себя должны одинаково, встречаемся ли мы с главой государства или с учениками седьмого класса школы. Откровенно говоря, в этом есть смысл, даже если вы и не астронавт.

Я не люблю белый цвет. Белый – цвет бессилия и обреченности, цвет больничного потолка и белых простыней. Гарантированная забота и опека, тишина, покой, ничто. Вечно длящееся ничто больничной жизни. Черный – цвет борьбы и надежды. Цвет ночного неба, уверенный и четкий фон сновидений, временных пауз между белыми, бесконечно длинными дневными промежутками телесных немощей. Цвет мечты и сказки, цвет внутреннего мира закрытых век. Цвет свободы, цвет, который я выбрал для своей электроколяски. А когда я пройду своим чередом сквозь строй доброжелательно-безличных манекенов в белых халатах и наконец приду к своему концу, к моей личной вечной ночи, после меня останутся только буквы. Мои буквы, мои черные буквы на белом фоне.

Когда были изобретены аппараты для смертельных инъекций, в некоторых штатах их конструкция предусматривала наличие двух разных шприцев с ядом. Два человека жмут на свои кнопки, и автоматически рандомизатор вводит яд из одного шприца в вену приговорённого, а содержимое другого - выливает. Как связаны шприцы и кнопки, нигде не фиксируется. Таким образом, каждый из участников экзекуции знает, что палачом мог быть другой. Милые психологические уловки, размывающие ответственность

Когда мы смотрим на лица, активируется очень древняя часть коры головного мозга, называемая областью распознавания лиц (веретенообразная извилина). При этом у большинства испытуемых лицо человека другой расы возбуждает веретенообразную извилину меньше обычного. Для нас лица людей другой расы - не совсем лица

Стоит показать лицо человека другой расы и примерно у 75% испытуемых возбуждается миндалина - область мозга, отвечающая за страх, тревогу и агрессию. Меньше чем за десятую долю секунды! После чего префрондальная кора (ПФК) делает самое трудное. У большинства испытуемых в игру вступает ПФК и вырубает её. С небольшим запозданием подключается лобная кора: "Не думай так. Я не такой." А кто те люди, у которых ПФК не отключает миндалину? Эти открыто и недвусмысленно исповедуют расизм: "Да, я именно такой".

С юридической точки зрения, честно говоря, неясно, как долго нужно размышлять над задуманным поступком, чтобы он считался предумышленным. В качестве примера такой неясности можно рассказать, как я выступал в качества эксперта на судебном процессе, где всё вертелось вокруг вопроса, достаточно ли восьми секунд (зафиксированных камерой видеонаблюдения) для того, чтобы человек, находящийся в опасных для жизни обстоятельствах, мог замыслить убийство. (Мои две копейки заключались в том, что в таких условиях восьми секунд мозгу недостаточно не только для того, чтобы что-то замыслить, но и для того, чтобы в принципе осознать происходящее, а концепция свободы воли к делу не относится; присяжные с этим дружно не согласились.)

...научные направления, взятые в совокупности, отрицают свободу воли, поскольку все они взаимосвязаны и составляют единый и неделимый массив знаний. Изучая влияние событий внутриутробного развития на поведение взрослого человека, вы автоматически учитываете такие вещи, как пожизненные изменения в паттернах секреции гормонов или в генной регуляции. Рассуждая о влиянии стиля материнского воспитания на поведение повзрослевшего ребёнка, вы по определению рассуждаете и о характере культуры, которую мать своими действиями транслирует. Тут нет ни единого просвета, куда можно было бы впихнуть свободу воли.

Вкус — это когда ты отдаешь себе отчет, что именно тебе нравится и почему. В нашей культуре люди обучены просто потреблять все без разбора, и мало кто способен делать это обдуманно и сознательно. Вкус — основа любого творчества: человек понимает, чего ему недостает, ищет это повсюду, и если не находит — создает это сам.