#valcha's fics

— Я ничего не предлагаю. Просто сообщаю информацию. Если человек не выходит из комы в первые сутки, шансов… — он лишь мотает отрицательно головой. — Но решать вам.

Взгляд Аполлинарии в который раз падает на аппарат искусственной вентиляции лёгких. И Олежино осунувшееся лицо.

— Перелом шеи это дело такое… Даже после кучи операций, по моему опыту, мало кто восстанавливается. Где-нибудь в Германии ещё может быть, но у нас… Нет таких нейрохирургов и оборудования для чуда.

— Если нужно ехать…

Врач её перебивает.

— Транспортировку может не пережить без сознания. Да и дорого это. Очень. А квоту хоть на часть расходов выбить практически нереально.

Деньги. Опять всё упирается в эти проклятые деньги.

Слёзы наворачиваются на глаза с новой силой.

— Вы подумайте. Кто-то, конечно, годами родственников на аппаратах держит. Но шансов… — он снова качает головой.

Как можно… отключить своего собственного ребёнка? Такое даже осознать не получается.

Шум аппаратов становится громче её мыслей. Аполлинария поворачивается посмотреть на Олежино изувеченное тело. Опять.

Он такой бледный и синюшный в этом ужасном свете ламп…

В горле что-то застревает.

Всё, что ниже шеи. И ноги, и руки, и считай всё тело, кроме головы. Хотел бы сам Олежа такую жизнь?

Господи… о чём она думает.

И самое страшное то, что если бы здесь был Миша… Она не может быть уверена, что он бы не подписал бумаги.

Из коридора слышится какая-то суматоха.

— Это реанимация, туда нельзя!

Врач сжимает переносицу.

— Дурак очередной ломится. Понасмотрятся фильмов! А нам потом…

Дверь резко распахивается.

— Молодой человек! Да что ж такое… Саш, помоги, а?

На пороге, дыша так, будто пробежал целый квартал, появляется молодой парень. Видимо, палаты перепутал. Только узнал, наверное, бедный. Оля так плакала, так кричала…

— Да ладно тебе, пусть в дверях постоит хоть. Видишь, дальше не заходит, — отвечает, по всей видимости, Саша из коридора.

— Пусть он в этих дверях тусуется хотя бы в халате для начала! А то нам пневмоний-то мало, мы ещё заразы нанесём! — Медсестра суёт парню в руки такой же халат, какой выдали им с Олей. Бедняга даже ухом не ведёт, всё смотрит на… Олежу?

— Молодой человек. Вы родственник? — врач спрашивает устало и язвительно.

Аполлинария отвечает за него.

— Нет. — Я впервые его вижу. — Не родственник.

Глаза у парня совершенно дикие, как у раненного зверя. Её слова привлекают его внимание, но он сначала поворачивает в её сторону голову, и только потом переводит взгляд.

— Вы — Аполлинария, да?

— Да… — отвечает она удивлённо. И как он на Олежу смотрит… — А вы, я извиняюсь?..

— Антон. — И, немного подумав, добавляет, — Друг.

Друг. Неужели её мальчик наконец нашёл себе друзей? Со школы с этим проблемы были. Так страдал, что к нему никто на дни рождения не приходил. Только… Ну конечно же он ей не рассказал. Взрослый весь, деловой теперь. Разве что Оля про этого Антона могла что-то слышать, и то в лучшем случае.

И сколько у Олежи ещё важного в жизни, о чём она не знает?..

— Никто не будет его отключать, — вырывается у неё изо рта с неожиданной твёрдостью.

Антон фокусируется на ней так резко, что становится не по себе, и выглядит секунду от того, чтобы полезть с кулаками.

— Как «отключать»?.. В каком смысле?

Друг. Реальный друг, который за него переживает, вон как сильно. Как она может это у Олежи отнять?

— Наверное?! — Окей. Это последняя капля, он убьёт этого придурка второй раз.

Но перед этим снова выдохнет, уже чуть медленнее, и попытается собраться с мыслями.

— Хочешь, я тебе про свою девушку расскажу?

Лампы замигали гораздо сильнее. Не лучший план действий, понято.

— Дима, это личное.

Хуичное, блять. Попробовал успокоиться, называется.

— Твоя личная жизнь давно закончилась! Сейчас мы расследуем твою смерть, — и безуспешно. — Может, это важно? Может, тебя приревновал кто-нибудь к этому тво–

— Дима.

Ясно. Понятно. Дима косится на дрожащие и искривлённые тени на полу. Этот разговор ни к чему не приведёт.

И только он собирается подняться и выйти из туалета нахрен, чтобы не наломать дров ещё сильнее, как слышит шёпот из соседней кабинки. Словно сил на что-то громче не хватило:

— Никто не знал. Даже… Никто, кроме меня.

Ха.

И что ж там были за «крепкие отношения» такие, если он даже этому чуваку ничего не рассказал?

— Ладно. — Он встаёт с унитазной крышки с тяжёлым вздохом. — Я это, пойду лучше, наверное, а ты можешь посидеть ещё, если надо. Я с конспектом недалеко постою.

Олежа ему, конечно же, ничего не отвечает, но лампы мигать перестают.

— Ой, а это… и где они только одуванчики посреди зимы взяли?

Дима оборачивается на Олежин сконфуженный голос и суёт зажигалку в карман.

— Я, конечно, приятно удивлён, что такую мелочь, как мои любимые цветы, не забыли, но… — Олежа хмурит брови и пытается взять одуванчики в руку. В ладони остаётся лишь два призрачных стебля. — И что за пятна на них такие…

Сделав затяжку, Дима подходит ближе, чтобы рассмотреть, о чём речь. На одуванчиках в снегу действительно какие-то тёмные пятна. На призрачной версии их нет.

— Да, как будто засохло чё-то, у самого низа…

И именно в этот момент, ну а как иначе, судьба решает в очередной раз над ним поиздеваться.

— Ну нет, нет, ну быть такого не может!

Антон Звёздочкин собственной, мать его, персоной. Явился, чтобы испортить его день.

— Ты что, следишь за мной, что ли?!

Ещё и шарф какой-то аляпистый напялил, как долбоёб. Дима, конечно, себя разбирающимся в моде не считает, но даже он понимает, что это красно-зелёное нечто здесь не пришей к пизде рукав.

Что ж.

Неприятно было встретиться, надеюсь, ещё не увидимся.

Не сработало.

Рука затекла, и без того уставшая из-за костылей, но он боится её опустить. Конспект мокнет под дождём, разрушаясь ещё сильнее, и… нет. Надо его всё-таки спрятать.

Дима убирает разорванную тетрадку во внутренний карман куртки, укрывая от воды. Подняв взгляд, он понимает, что толпа совсем поредела. На сцене никого. Точно, они же… в самом конце её поют.

И даже поворчать, что из-за него концерт пропустил, некому.

Умом вроде бы осознаёт, что идёт куда-то, но… Чёрт, этот ещё не уехал что ли?!

Антон молча открывает пассажирскую дверь.

— Спасибо, сам дойду, — выдавливает Дима сквозь зубы.

Машина проезжает за ним пару метров.

— Не хочу твой грипп, или чем ты там болеешь, подхватить. — Всю дорогу кашлял. Стопудово бронхит какой-нибудь. Или вообще туберкулёз. Нахрен надо. Перелома ему мало.

Дима в его сторону не смотрит, но не услышать Антонов грустный и болезненный полу-выдох недо-смешок не может.

— Это не заразно.

— Ага, — буркнув в ответ, ковыляет дальше. Хлюпанье шин по дорожной слякоти начинает раздражать.

Дима не выдерживает.

— Ты долго за мной плестись будешь, а?! — он кричит гораздо громче и надрывней, чем планировал. Хотя, это Антон. Ему только на пользу пойдёт, если на него периодически орать.

Звёздочкин пялится как-то странно куда-то ему в бок, и Дима чудом успевает прижать руку к телу, чтобы поймать выпавший от резкого разворота конспект. Чёрт. Лужу он бы точно не пережил. Хотя есть ли теперь разница.

Антон, всё ещё держа дверь открытой (и не наплевать ему, что ли, на свой хвалёный климат-контроль?) опять заходится кашлем.

И не перестаёт.

Дима уже метров пять протележился, а он всё никак не прокашляется. Подавился, что ли? Только этого щас не хватало. Нехотя, Дима останавливается и поворачивается к машине. Тёрки тёрками, но вдруг ему реально помощь нужна?

— Ты чё? Нормально там?

Но Звёздочкин, словно не слыша его вопроса, продолжает пялиться, как будто призрака увидел, и хрипит:

— Откуда у тебя…

Дима уже хочет его всё-таки послать — раз о какой-то фигне думает, значит не так уж и помирает — уже даже костыли поудобнее берёт, но замечает, что ублюдский шарф сполз, и замирает, как вкопанный.

Из шеи. Из плеча. Топорщащие водолазку.

Одуванчики.

В основном жёлтые цветки, но есть уже… Бутоны с белым пухом.

— Блять, — он и сам не замечает, как выдыхает во влажный воздух со всей незаметностью хруста сломанной ветки в тишине.

Антон смеётся: резко, неуместно и истерично так, что аж не по себе.

— Думаю, сложившуюся ситуацию можно уже смело охарактеризовать как «пиздец». — Он задирает взгляд к потолку машины, с совершенно неадекватным блеском в глазах, и… Сколько цветов, господи. — Но твой вариант тоже подходит.

Сзади машины кто-то сигналит, и Дима срывается.

— По мозгам се посигналь! Не видишь тут… — тут что? Человеку плохо? Полный пиздец? Объяснение всему, о чём он не мог перестать думать с тех пор, как узнал, что летун из двести тринадцатой не был типичным ханахаки суицидником, каким его выставляли газеты?

Водила перестаёт сигналить, и Дима краем глаза видит, что тот выходит из машины, но сам может лишь стоять и как идиот таращиться на засохшую у основания стеблей кровь.

— Эй, парень! Тебе, может, помощь нужна сесть в машину?

Дима даже не может понять, издевательский это тон или мужик действительно хочет помочь. Всё, что он видит — высохшая, облупливающаяся кровь, размазанная у Антона по подбородку.

Олежа говорил, что у него до этой стадии не дошло.

Рандомный водитель подходит к ним ближе и, судя по тихому «ух, ёпта», замечает кровь и цветы тоже.

— Это… может, скорую лучше? — он предлагает неуверенно, косясь на Антона.

Звёздочкина аж всего косоворотит. Он выпрямляется по струнке, смотрит холодно исподлобья, из тени на глазах, и каким-то страшным до мурашек голосом отвечает:

— Скорую не надо. Спасибо.

Мужик охуевше выставляет перед собой руки, сигнализируя отступление.

— Ладно, ладно.

Бросает взгляд на Диму. Дима кивает, сам не до конца осознавая чему.

— Я как-нибудь объеду, — и водила возвращается к себе в машину.

Только тот скрывается из поля зрения, как Антон весь съёживается, будто самому от себя противно, и в который раз пытается выплюнуть лёгкие.

Дима отмирает.

Кое-как залезает на пассажирское. Антон явно хочет сказать что-то язвительное, но вместо этого продолжает выхаркивать кровь вперемешку с корнями.

Дима терпеливо ждёт перерыва в приступе и выуживает бутылку воды из бардачка. Антон смотрит на него так, словно ему никто никогда в жизни воду не подавал.

— Жалеешь, — хрипит он, как будто знает лучше Димы все его эмоции и мысли, но воду берёт. Даже потный и ослабший последние силы тратит на то, чтобы вести себя как мудак.

От этого так пробирает на смех, что Дима стягивает шапку одной рукой и не может сдержаться.

Антон косится на него настороженно, и единственное, что вырывается изо рта это:

— Не думал, что ты по белым лилиям будешь. Тебе бы больше какие-нибудь крашеные кактусы из Магнита подошли.

Брови Антона поднимаются вверх удивлённо и уязвлённо на полсекунды, но тут же хмурятся разочарованно и почти брезгливо.

— В газетах вычитал, да?

И высказать бы ему всё в лицо, но…

Капля свежей крови пачкает белый пух.

У Димы перед глазами призрачные лилии, завядшие одуванчики на снегу и могильные кресты. Он откидывается на спинку сидения и не может не подумать вслух:

— Антон. — Холод обжигает шею. Но это его голос, и ради этого стоило умирать. — Что ты здесь делаешь? Здесь не место живым.

Олежа звучит раздражённо и совсем немножко на грани истерики. Антон теряется в его голосе и не может себя собрать, чтобы ответить хоть что-то.

— Антон, я вижу, что ты живой. Что происходит? Да посмотри же ты на меня!

Он зажмуривает глаза так сильно, что мир затапливает светом.

— Не могу. Не сейчас. Я… — Какой же всё-таки болючий в мире мёртвых воздух. Лёгкие на вдохе колит до невозможности. Нервный смешок, несмотря на это, сдержать не удаётся. — Ты помнишь миф про Орфея и Эвридику?

Олежин вдох такой резкий и громкий в этой мёртвой тишине, что закладывает уши. И если думать об этом вдохе дольше пяти секунд, он даже кажется вдохом ужаса.

— О, Господи… — выдыхает Олежа прямо Антону в спину, и, — Ой. Извините, — неловко бормочет сидящим перед ними Аиду с Персефоной. Аид отмахивается, мол, ничего. Персефона смеётся. Антон сжимает кулаки до такой степени, что кажется — кровь пойдёт от того, как впиваются в кожу короткие ногти. Перед зажмуренными глазами всё ещё танцуют пятна света.

— Антон, ты с ума сошёл?!

И злость Олежина, наверное, оправдана. И Антон в действительности, скорее всего, сошёл с ума. Но всё, о чём он может думать, это то, как Олежа произносит его имя.

Со страхом, злостью и горечью. Но главное — произносит.

В груди всё же находятся слова.

— Прости меня. Пошли со мной.

Олежа молчит и дышит.

— Антон. Я умер. Год назад. — Антон уже вдыхает, чтобы перебить его, но Олежа продолжает, — Я мёртв. И я там, где должен быть.

У Антона, кажется, дрожит челюсть. И, может, самую малость душа.

— Это поправимо. Мы уйдём, и ты снова будешь жить. Пожалуйста, Олег.

Олежа снова молчит. Вздыхает как-то… устало. Потом:

— А если я не хочу?..

Глаза распахиваются сами. Но ни одна мышца не дрогнула, чтобы обернуться. В ушах шумит от напряжения.

— Что значит, не хочешь?

— Что, если я смирился со своей смертью? И не хочу возвращаться в ту жизнь?

Пахнет землёй.

— Тогда я останусь здесь. С тобой.

Этот Олежин вдох каким-то образом получается ещё страшнее предыдущего.

Он молчит. Так долго молчит, что Антон уже боится, что он ушёл. Что это проверка такая — обернётся ли Антон сейчас проверить, здесь ли он ещё.

Но Аид переглядывается с кем-то у него за спиной, и Антон ждёт.

Спустя годы, когда время начало растворяться само в себе, Олежа говорит, тихо и взвешенно:

— Хорошо.

И дышится легко даже этим мёртвым воздухом.

Он добавляет, тягуче и задумчиво:

— Антон… Ты мне доверяешь?

Антон при жизни никогда и никому не доверял. Но отвечает:

— Да.

Олежино дыхание жжёт кожу нестерпимо.

— Тогда иди и не оглядывайся.

Хочется не просто идти, а бежать. Но так Олежа может отстать, так что…

Антон набирает полную грудь мёртвого воздуха, и делает шаг вперёд.

Грозный голос Аида напоминает: не оборачиваться, не разговаривать, не касаться.

Антон делает ещё один шаг, и не слышит за собой вторых шагов. Но он помнит: когда Олежу сюда привели, шагов тоже не было. И у Эвридики их не было. Потому что она не успела выйти из царства мёртвых и всё ещё была тенью. А у теней шагов не слышно.

А Антон — умнее, чем Орфей.

Он идёт медленно, чтобы Олежа точно за ним успел. Затем ускоряется — потому что держать его в этом пропахшем смертью месте лишнюю минуту кажется преступлением. Даже один раз срывается на бег, но потом стоит и ждёт — чтобы точно дошёл. И не отстал.

Ноги горят и сознание плавится. Он идёт так долго, что вот-вот, кажется, сойдёт с ума. Но он помнит: это того стоит.

И когда сил волочить ноги по мёртвой земле уже почти не осталось, виднеется выход.

Антон собирает остатки себя во что-то целостное и открывает дверь.

В мире живых весна. Персефона их, наверное, перегнала. Лучи солнца греют лицо, и всё произошедшее кажется сном.

Но Антон помнит.

Он ступает на траву.

Делает два шага вперёд, чтобы Олеже было куда наступить.

И ждёт.

Самая опасная часть пути. Главное, не дать преждевременной радости всё испортить.

Он ждёт.

За его спиной не слышно шагов.

Но он помнит: у теней шагов не бывает слышно.

Ему в спину никто не дышит.

Но он помнит: Орфей не дождался всего полминуты.

Антон ждёт.

Птицы поют и ветер завывает.

Он стоит и смотрит вдаль.

Сердце нехорошо бьётся в груди. Тревожно. Но это проверка.

Антон ждёт.

Лишь только когда солнце скрывается за горизонтом, паника накатывает в полную силу.

Он же не мог настолько отстать, правда?

Ветер воет в пещерах позади. Дверь никто за Антоном не закрыл. Так почему же…

«Иди и не оборачивайся».

Он сделал всё, как надо. Ни разу не обернулся, не заговорил во время пути, не коснулся рукой даже мимолётно.

Но где же… Но как же!..

Антон с силой сжимает кулаки и веки. Живой и кусучий холод ночи, кажется, ещё хуже холода смерти.

В спину ему дышит только ветер.

Орфей теперь кажется оплотом здравомыслия и терпения.

Ну не может же он так долго идти?

Антон ждёт ещё целую вечность — пять минут, и не выдерживает.

— Олег?

Ни проклятия богов, ни криков Олежи, которого силой тащат назад в царство мёртвых, нет.

Антон на пробу приоткрывает глаза.

Ночь.

На земле не видно даже его собственной тени. Только звёзды над головой. Олежа бы точно про них что-нибудь сказал, если бы увидел.

Орфей не дождался полминуты.

Но он хотя бы увидел Эвридику перед тем, как она растворилась в тенях.

— Олег! Выходи быстрее!

В ответ лишь ветер.

Антон запрокидывает голову к небу, и кричит что есть силы:

 — Олег! Я оборачиваюсь!

Считает до пяти. До десяти. И когда последняя надежда растворяется в звёздном свете,

оборачивается.

В дверях никого нет.

Он озирается по округе: по скалам, по деревьям, по поляне — никого. Бежит обратно к двери, но она захлопывается прямо перед его носом.

Голос Аида раздаётся откуда-то из-под земли:

— Живым нельзя более одного раза входить в царство мёртвых.

Антон в отчаянии кидается на дверь, стуча обеими руками так, что камни сыпятся со скалы, а кожа сдирается в кровь.

— Вы обманули меня! Я сделал всё, что было сказано! Но за мной никто не шёл!

Живая кровь на двери темнеет в ночи.

Аид продолжает невозмутимо:

— Условия были такие: вы можете оба выйти из царства мёртвых живыми, если ты ни разу не обернёшься, не заговоришь и не коснёшься его, пока он идёт за тобой.

— И я всё сделал! Но его уже не было за мной, когда я заговорил! Вы не сдержали своё обещание!

И, может, Орфей на самом деле не оборачивался. Может, его в этом обвинили легенды.

Голос Аида становится как будто даже печальным.

— Нет. Его действительно не было.

Вся бравада из Антона уходит вместе с последними силами в ногах. Он оседает на весеннюю траву. Видимо, обман действительно кругом — не только в верхах людских, но и в верхах божественных.

— Но я же… сделал всё, — он шепчет наивно, по-детски, в холодную ночь.

Его шёпот теряется на ветру.

Аид отвечает, до боли участливым тоном:

— Ты всё сделал. Вот только он за тобой не пошёл.

Спустя полночи сидения на холодной земле, прислонившись спиной к двери царства мёртвых, Антон уже почти убедил себя в том, что на самом деле сейчас находится в палате с мягкими стенами.

Вот только такой нежный и тёплый ветер он бы точно не галлюцинировал. И такие красивые звёзды.

И тихие шаги поодаль.

Стоп.

Голова сама дёрнулась навстречу звуку.

Это была всего лишь Персефона.

Красивая до невозможности, как сама весна. С сопереживающим, жалеющим видом. Стало так тошно, что жить перехотелось ещё больше. Она молча села рядом с ним, прислонившись к скале.

— Я спросила у него. Он разрешил рассказать.

— У кого?

В ответ она лишь улыбнулась.

— Аид отнёсся к его выбору с уважением. Он всё-таки был его подданным, не ты. Но…

— И зачем ты мне это рассказываешь? — и только после спохватился, что надо было, наверное, на Вы.

Персефона обратила свой ласковый взор на звёзды.

— Мы предложили кое-что. Он согласился.

Она взмахнула рукой, и дерево неподалёку начало разрастаться ветками. Их стало так много, что они закрыли полнеба. Затем в самой гуще листвы появился просвет.

В который было видно одну единственную звезду.

Такую крохотную и бледную, что, наверное, без закрытия всего остального неба её было бы и не разглядеть.

Антон смотрел на неё жадно, греясь в её холодном свете. А потом вспомнил, что знал о мифах и звёздах.