#notowar

Join Us Today for "The World Wants Peace: Protests Against Russia’s Unjust War in Ukraine (Ureign), Part 4 of a Multi-part Series"

Let's Stand Against War, Advocate for Peace, and Foster Kindness. 🕊️🌍 Choose a Path of Compassion – Embrace Veganism, Champion Peace, and Spread Goodness.

We must act and say no, no, no to war. Be vegan, make peace, do good deeds!

Russia, JUST GO HOME! 🕊️🏠 #NoMoreWar

🌿 Be Vegan, Make Peace 🕊 Do Good Deeds 💗

As my way to condemn the treacherous Russian invasion, I’m revisiting my novel Vchera (Yesterday), written in Russian with my love for Ukraine. I’ve spent summers in Ukraine throughout my schoolyears in the house of my grandparents.

ВЧЕРА

Глава 2

Поезд подали на запасную платформу. Притулили на задворках Киевского вокзала. Полчаса не прошло, прибыл расстроенный своим опозданием Серган — брательник. Увидев родню, просиял. Но тут же принял сдержанный вид.

— Нет, на вокзале одиннадцать перронов, а они еще один изобрели...

Добрались до штаб-квартиры, точней, масипусенькой "малосемейки" Денисенко. На одиннадцати квадратных метрах Серега здесь проживает с отцом, матерью и сестрицей на выданье.

Оттирликал звонок.

— Ой, а кто це приехал? – Пампушки-щеки тети Ганны зарумянились улыбкой.

— Здравствуйте! — ответно зарадовались мы, высвобождаясь из-под сумок.

— Приехали! — Брови, углы губ на круглом милом лице тети Гали приподняты. — Ну, как дорога? Папа с мамой? Как дела?

Хорошо, когда на кучу вопросов можно откликнуться одним "хорошо". И задать свою кучу вопросов, чтобы получить ответное "хорошо".

— Проходите на кухню, исть готово. А я вчера из деревни. Дед с бабою огород пахают. Вас ждут. Маша звонила, пытала, чи не приехали. Еще нет, кажу. Сережа — тот вообще, говорил, як шо они не приедут, каждый день буду на вокзал бегать, встречать.

Здесь мало что изменилось с нашего прошлого посещения. Тетя Ганна и дядя Петро живут бедно. Ну не то чтобы совсем бедно, но новыми украинцами явно не стали. Все та же комнатка на четырех человек, скромна и аккуратна. Полки старенького серванта заставлены простенькими шкатулками, по которым годами копилась всякая мелочь — нитки, сережки, помады, таблетки, батарейки... На шкафах — далекие от старины иконки. Полка косо лежащих книг: тут и Марк Твен, и "Рассказы о Ленине", и Новый Завет. Из роскоши — разве что хрусталь двадцатилетней давности, подаренный молодым в день свадьбы. Завершает обстановку доисторический, громоздкий телевизор "Славутич".

В ванной, сырой и темной, под зеркальцем сеструха пришпандорила разворот цветного журнала, с которого ободряюще улыбается Мерилин Монро.  В коротком коридоре — политическая карта мира с розовым румянцем СССР...

Массивная тетя Ганна ловко орудует в тесной кухоньке. Вмиг на столе появляются тарелки с молодой, обсыпанной юным укропом картошкой, салат, от души заправленный олиею, упитанная киевская колбаса, схваченная портупеей из бечевы... О, украинское застольное радушие!

Если нашей родней затевается жарка-готовка, она поразит любого. Все варится и печется в масштабах глобальных. Иначе не стоит и браться — больно велика орава едоков. Особенно в селе.

Просыпаюсь в Дударкове — в проеме высоких белых дверей, ведущих на кухню, мелькает мама, бабушка, мамины сестры – Варвара и Ганна. От стола к печи и обратно. На столе мука, тесто, противени.

А я лежу, нежусь в обширных, бездонных глубинах бабушкиных перин. Тяну носом вкусный воздух. Тяну на разные лады — то жадно, то едва-едва, раздразнивая рецепторы. Пятна солнца лежат на полу квадратами. В лучах роятся пылинки. Под шагами стряпух пол тонко поскрипывает.

Все! Это выше сил человеческих. Встаю и сомнамбулой двигаюсь на густые запахи.

— О, так проснулась? — Весело интересуется бабушка.

— Нет еще, — смеется мама, — Она у нас сова.

Рань ранняя, по моему разумению:

— Еще и десяти нет.

— А я, деточка, ложусь в одиннадцать, подымаюсь в пять. Коровку треба выгнать. — Говорит под прихлопы теста бабушка.

Она отщипывает клок теста, ловко разминает его и вкладывает начинку. Заворачивая пирог, бабушка скоро перебирает пальцами. Мысленно сопровождаю каждое движение ее пальцев звуком. Быстрые гаммы пробегают по хребтам пирогов. Вот бабушка шаркнула заполненным противенем по столу, сунула в печь, поддела пехлом, повела вглубь:

— Через десять хвылын будут пирожкы, — Она легонько подтолкнула пехло в "подпичче", подпечье — черная от времени деревянная лопата скользнула далеко, как сом в глубину.

Задумчиво прохаживаюсь туда-сюда, заглядывая в жерло печи. Там в отсвете углей зреют, крепчают на глазах, так и прут в рост пироги с картошкой, морковью, рисом, курагой. Нет, в московской духовке все происходит по-другому.

— Без пяти минут пирожки! — Оглашаю штейкбреккерским лозунгом соседнюю комнату, где мои трудолюбивые братья с утра белят потолок, щедро усеивая кляксами коричневый пол. Бедняг запрягли в телегу неизбывных деревенских трудов, должно быть, вообще ни свет ни заря.

— Докрасим? — Вопрошает Лешка, с тоской озирая огромный потолок. Потолок серый от непросохшей извести. Серый, но не весь.

И тут же ссыпаются вниз со столов, застеленных газетами. Пятнистые, веселые, садятся за обширный стол. За столом сейчас примерно треть маминой родни, восемь человек. Если собрать всю семью бабы Софьи и деда Ивана, места не хватит.

Взрослые едят сосредоточенно, пристально. Мы же накидываемся на пирожки, вернее, пирожищи, с азартом и вожделением. Уминаем их, за ушами пищит. Приятно смотреть на здоровых, сильных людей, которые одинаково вдумчиво подходят и к работе, и к еде. Все делается внимательно, ловко, много. Мне обидно — не могу поспеть за ними ни в том, ни в другом. Выкатываюсь из-за стола после тяжкой победы над вторым пухлым пирогом и продолжительной возни с третьим. Третий — вполне безобиден на вид, но так жарко дышит в лицо, что я сдаюсь. Корочка с желтым кантом взбитого яйца тайно скормлена псу.

Уползаю. Стараясь не смотреть на пироги, от которых ломятся несколько огромных мисок.

— Дак скольких одолела? — Звучит вопрос мне вдогонку.

— Троих, — переводя дух, привираю я.

— Мало, — выносится приговор.

Со стоном скрываюсь. А вслед — привычный ритуал извинений бабушки:

— Ешьте шо есть. А чего нема, так извиняйте.

  Посреди стола одиноко белеет брошенное Лешкой письмо. Куда его теперь? В ящик стола — отвечать придется самой.

В столе кавардак. Чего только нет: двестирублевка с портретом Ленина, кассеты, программка забытого концерта, зачетка, какие-то камни с прошлогодней поездки в Крым. Перебрать все это? Вытаскиваю ящик, опрокидываю на стол. С грохотом покатились крупные бусины. Вот так же я собирала их на станции метро Театральная, где они разлетелись под гогот малолетних идиотов, которые радовались возможности подхватить самые блестящие камушки. Оставить эти бусы пацанам на растерзание я не могла – мамин подарок — и дралась за каждую бусинку, взывая о помощи. В конце концов на сбор бусин был мобилизован даже милиционер.

Вот так всегда: чтобы навести порядок в ящике стола, я вынуждена перевернуть вверх дном полквартиры. Под столом треснулась о заброшенный мольберт, сорвала ноготь о вывернутую паркетину. Захотелось все бросить, заплакать. А тут еще самый последний дареный бегемот из стекла свалился с полки. Почему у меня вещи не выживают?

Не удастся собрать коллекцию бегемотов, они все подохнут у меня. Был аквариум — потек; волнистый попугайчик Кеша среди зимы, прощально махнув крылом, улетел в теплые края через форточку.

Ну их, эти бусы, все равно никогда не собирусь нанизать.

Был развал в столе — а теперь на столе. Старенькие золоченые дамские часики. Мне их подарила бабушка Валя, папина мама, еще когда я и время-то не умела определять. Бабушкины пальцы больше не справлялись с крохотной кнопкой завода. Зато мои очень даже справлялись, с тех пор часы и не ходят. Всякий раз, как натыкаюсь, обещаю себе: обязательно как-нибудь снесу в починку.

Что тут еще? Свернутая гитарная струна... Губная гармошка... Кусочек сангины... Господи, если б я довела до ума хоть что-нибудь, за что бралась! Если б училась, чему учили. Все разбросано, раскидано, как осколки судьбы. Листок нотной бумаги. Одна-единственная музыкальная фраза, начало партии для фортепиано из увертюры "Серебряный лист". Мне так нравилось слово "увертюра". Что-то захватывающее — вихри музыки сталкиваются и ревут, ошарашенный зритель со слезами обещает себе начать жизнь заново... Прошло то время, когда я еще могла дописать эту увертюру. Или еще не наступило?

  На железной жердочке уже сидели в ряд молодые кияне, ждали Серегу. Хлопцы приняли к сведенью наши имена, мельком оглядели меня и далее старательно избегали встречаться глазами. Появление чужих явно перебило хребет разговору. Пока новой темы не находилось. Хреновое, я вам доложу, ощущение, когда вот так все молчат. Неловкость была расколота Серегой, вытянувшим из кармана колоду карт.

Сначала, признаться, я приняла колоду за стопку вчерашних оладий, хоть слегка и подсохших, надкушенных, но не растерявших своей лоснящейся красоты.  Потом пришла мысль, что первым сию колоду распечатывал еще Лойко Зобар у цыганского костра над излучиной древнего Днепра. Потом карты перешли к бурсачу Хоме, ходившему класть кресты во храмы Киево-Могилевской академии да напоровшегося на нечистую силу в деревенской церковке. Так и видишь, как Хома режется крест-накрест в подкидного со всякими ведьмами, виями да вурдалаками. Позже колода канула в небытие.

В рядах смущенных аборигенов при явлении чудо-колоды произошло заметное оживление. Руки задвигались, глаза заблестели. Увлекаемые Серегой, мы направились под завесь могутных дерев, где пустовал воровый доминошный стол.

— Кто раздает? — Риторично спросил высокий лопоухий хлопец, потянув к себе карты.

— Ну, правильно, — укорил по-девичьи красивый парубок с хитрецой во всем сутулом облике, с сутулым же носом.

Добродушно засмеялись.

— Кто лучший игрок? — Спросила я.

Вопрос глупый, но надо было завести светскую беседу.

Молодые люди переглянулись, один из них, все так же глядя на карты, дернул плечом и сказал:

— Да никто.

— А кто шулер? — Приставала я.

Помолчав, они указали на сутулого:

—  Он, гадюка...

 Видимо, Сергана в этом кружке почитали за серьезного, вдумчивого профессионала — прислушивались. Сам Серган сидел нагорелой свечой, уставшей светить, изредка хмыкал, меланхолично и строго глядел в даль. Серега — жилистый смуглый парень, кареглаз и темноволос, цыганист. С приятным круглым лицом — брови высоко подняты, на губах блуждает улыбка.

Играли молча. Сподлобья. Как хоккеисты, наработавшие коронные комбинации. Один, шмыгнув носом, выкидывал на поле совсем безобидную шестерочку — чего бить-то. Но противник видывал виды, смаху хлестать "шоху" вальтом не спешил, задирал в небо голову и долго шелестел губами.

— Ходить бум?

— Бум...

Появлялся туз.

Наступала очередь сотоварища задирать голову и шелестеть губами. На что Серега говаривал:

— Нет бубей — в морду бей...

— Меньше думай — буби будут...

Представилось, что впереди у них, как и позади, целая вечность. И нет ничего в этой вечности важней и актуальней, чем держать вот так, веером хлестанные-перехлестанные оладьи и смотреть на бубенную да червовую кабаллистику... И мой Лешка будто тоже вечность сидит тут, с этими братками, и так же, как они, шевелит губами и мечет карту слегка лениво.

 "Московское время — семнадцать ноль-ноль", — сообщает радио. Опаздываю! Вылетаю из квартиры, тороплю лифт.

Душный маленький зальчик клуба «Фор-пост» на Спортивной. Накурено. На сцене — знакомцы, виртуозы окраин. Терзают изношенную электронику: настройка хороша на публике.

— А щас пред вам выст-пят "Грузди", — баритонит в микрофон Потап Коршуновский. — Мы — первое свободное поколение века!

— У-у-у!.. — Воет свободное поколение.

На головах — хайратники, чумовые стрижки, на запястьях — феньки или металлические цепи, кто в коже, кто в рваных джинсах, почти у каждого — бандана на шее. Должно же первое свободное поколение чем-то отличаться от комсомольцев 20-х!

— Бэ-люз! — Возвещает солист.

Народ расположен. Встречает шумно. Ярко освещенный ладный Потап с распущенными по плечам волосами затягивает надрывный английский блюз.

— В России нет своей рок-культуры, — проповедовал мне Потап. — Пост-советская – дребедень. А в нашем музыкальном стиле песни по-русски вообще невозможны...

— Как это нет рок-культуры? А вы?

— Ну, мы вынуждены творить в русле. — Уходил от удара парень. — Хотя бы затем, чтоб потом выйти из берегов.

Музыканты запотели. Публика вошла в раж. Публика раскраснелась. Публика готова крушить стены старых устоев. Хруст и скрип кожанок, звон и лязг металла, топот, прихлопы, вскрики, свист...

У Потапа дикое чувство ритма. И равновесия. Мотая головой, словно она и есть знамя свободного поколения, он умудряется устоять. Занавесив лицо кудрями, навис над микрофоном. По визгу, многократно усиленному толпой, догадываешься: драма. Потап ест микрофон. А тот истошно орет от боли. Микрофон захрипел в агонии, но Потап неумолим. Он, похоже, заглатывает микрофон. Нет, просто перекусывает какой-то нерв. Перекусил. И микрофон почил.

— Ро-рол, — провыл Потап.

Я малодушно смылась из зала. В предбаннике — бар. В углу сладко дрыхнет перекайфовавший представитель свободного поколения. Музыка, сотрясающая перегородку, ему не мешает. Со стен на павшего бойца с пониманием смотрят портреты потапообразных ребят. Живые не обращают на покойника никакого внимания.

Выхожу на воздух. Холодно. У входа в клуб курят, тяну сигарету и я. Яркие огни в темноте и искристый снежок все же дарят ощущение праздника. Сзади тяжело хлопает дверь. Выползло то самое чудо в перьях.

— Мне п-плохо, — говорит и неуклюже падает.

Рухнул он лицом на ледяное крыльцо. Господи, почему при мне-то? Почему я должна становиться медсестрой на этом поле боя? Эй, помогите кто-нибудь!

Обморок? Убился? Растирают щеки снегом. На руке чужая кровь. Дайте платок... Щеки бедняги не розовеют. Скорую вызывайте, идиоты!..

Через десять минут, а может, час, наконец — сирена. Когда человек ждет, он всегда искривляет время. Сонный врач ощупывает пульс, спрашивает имя, не получает ответа. Машет рукой — юношу в машину. Сугробы мигнули синим и погасли.

— Может, еще откачают... — кто-то вдогон.

Шагаем по снегу-пенопласту, который уже не рождает ощущение праздника. Потап предлагает:

— Зайдем на чай?

Светлая комната. На стенах — все те же "потапы", классики андеграунда. На столе компьютер, погребенный под дисками, кассетами, книгами. Матрас, гири, музыкальный центр – вот и вся обстановка.

— Компьютерной музыки  не  признаю.   Вообще,   всяких электропримочек. — Провозглашает Потап. — Где появляется машина, там человеку делать нечего.

— А это что?

— Это компьютер. — Не тушуется он. — Тебе с вареньем или сахарку? Можно творить компьютером, но нельзя — благодаря ему.

Ерунда какая-то. Софистика. Пью чай без сахара и без варенья. Из головы нейдет тот парень, что увезен "скорой". Откачали или уже труп?

— Мне недавно поклонница звонила, — хвастается вдруг Потап. — Чего это вы все на музыкантов западаете?

Пропустив мимо ушей "все", хмыкаю:

— Тащимся...

— Знаешь, я понял, музыка спасает меня. Мир спасет. Это как благодать, как некий эликсир жизни. Музыка должна способствовать уничтожению всякого страдания.

... Так выживет или уже где-нибудь в морге?

В сплошном строю домов на главных улицах Киева мелькают щербины: временами уютный зев арки распахивается то по этой, то по другой стороне. Открывается маленький дворик с неизменной зеленью, лоскут неба, его двойник-лужа и косые разноцветные тени, тепло подсвеченные солнцем. Улицы — то асфальтовые, то мощеные — громыхают рыжими трамваями, плывут сияющими авто. По обеим сторонам — то шершавые, чешуйчатые каштаны, то пахучие липы. В окна лезут ленты плюща, карабкаются с этажа на этаж.

Безопасного, домашнего, синего неба в Киеве больше, чем в Москве. Выходим к памятнику "Дружба народов", металлической радуге на Владимирской горке, перед смотровой площадкой. Мы и сами сейчас — носители этой дружбы.

На Днепре белые яхты, стремительные "стрелы", по берегам -иголочками и точками — пляжники. За рекой — нагромождение корпусов и косые солнечные лучи, сквозь облака, как в дуршлаг.

Потом в этот дуршлаг грянули струи дождя.

— По ходу, дождь не скоро кончится, — отметил Серега.

— Да, — откликнулся Лешка.

Их маневр был ясен. Приплясывая в такт дождю, мы устремились в Мак-Дональдс. Оказывается, в Киеве недавно открылся филиал этой забегаловки, и вызвал не меньше нездорового любопытства, чем в Москве. Нас прельщают сомнительные иноземные яства ядовитого цвета, ненатурального вкуса, улыбки, с неслыханной щедростью внесенные в меню: «улыбка бесплатно!»

Вечереет. Дождик стих. Желудки набиты. Культпоход продолжается. Братья пружинно ступают, сдержанно двигаются — то ли трехмерные виртуальные бойцы, то ли люди будущего тысячелетия. Последнее даже верно.

Майдан Незалежности. Площадь Независимости. В последний год, при президенте Кучме, переоборудованная, с гранеными фонтанами и подземным торговым комплексом. Полупрозрачные купола, электрический, с оттенком метрошного, глянец. Раньше здесь росли высокие деревья.

Прогуливаются почтенные старушки, отцы семейств с выводком малолетних, те же малолетки постарше, вроде нас. Иностранцы, в особенности англоязычные ухоженные седые старики и старухи, громыхающие тележками по асфальту, обмениваются бодрыми возгласами и глядят вокруг победно, с видом властителей мира, днем они сверкают солнечными очками, вечером — фотовспышками. Пьяные всех возможных возрастов, тихие и голосистые, влюбленные пары, красивые девушки в летних платьицах фланируют тут. В Киеве убийственно много красивых девушек в летних платьицах, и, как назло, на мне, урбанистке, джинсовые шорты и рубашка.

...Шаг сам собой замедляется, голова мечтательно запрокидывается, цвета вокруг становятся гуще, сказочнее. Все как в театре. Забываешь, кто ты и что предстоит завтра.

— Серый, прикинь, у меня скоро будет новый "Пентюх", — блестит глазами Лешка.

— А какие программы? — Интересуется Серый.

— Да любые, это ж такая машина...

Интересно то терять, то обнаруживать смысл их разговора.

Как в детстве прыгаю, стараясь не наступать на асфальтовые трещины. Паутина трещин причудливо ветвится.

— Играл в "ДУМ"? — спрашивает Лешка.

— Ясный пень! Крутая стрелялка, скажи?

Серый с Лешкой изображают мутантов. На Земле наступили страшные времена. Всюду — свирепые твари.

— Всего дается три жизни. Ну, ты, конечно, можешь еще себе наловить, где-то до шести, — разъясняет Лешка.

— Я за одну жизнь однажды прошел два уровня.

— Ты что, я три прохожу спокойно...

Нет, они не оборотни, просто парочка сумасшедших. Мне бы две-три жизни... Впрочем, я боюсь, что и правда душа бессмертна.

— Потом, если победил, записываешь свое имя.

— Оно остается? — С надеждой спрашивает Серега.

— Конечно, в памяти. Там такая таблица.

Даже в компьютерной стрелялке человек хочет увековечить имя.

Я люблю Киев. Бродить по нему летним вечером. Ярко-синий, темно-бархатный. Холмы сошлись над рекой словно для того, чтобы рассмотреть что-то в глубине, в самой стремнине. Зелень темных холмов взрезают просветленные церкви. Космические корабли, официальные посольства Господа Бога на Земле.